Бодо Узе - Лейтенант Бертрам

Хартенек, подносивший ко рту сигарету, отшатнулся. Нет, ему совсем не хотелось вспоминать эту историю с юным Крессом. Он знал о вопросе, который Йост задал Бертраму, и знал, как ответил на него Бертрам.

— Ну-ну, — пробормотал он смущенно, — именно поэтому я и беспокоюсь о вас. Конечно, мое дело — сторона, но на правах друга я могу осудить то, что мне не нравится.

Бертрам кивнул и вновь засиявшими глазами взглянул на Хартенека, присовокупив, что он просто хотел рассеяться и отвлечься.

— Отвлечься — это вы верно выразились. Вы сейчас именно отвлечены от главного, — медленно проговорил Хартенек. — Пока вы еще были под отеческой опекой командира, вы нередко рисковали, играя с огнем, разного рода огнем. Теперь же вы боитесь обжечь пальцы. Боитесь принять решения или… боитесь меня?

Это он уже прошептал Бертраму на ухо. Словно желая помочь ему преодолеть смущение, Хартенек рассмеялся.

— Слышали вы эти разговоры за столом? — спросил он и продолжал: — Впрочем, вы слишком далеко сидели. Болтовня, сплетни. Люди беспокоятся из-за цен на скот, и никто ни во что не верит. А мы, офицеры, сидим за столом и, прикусив язык, слушаем торговцев и свиноводов.

— Но разве мы должны ввязываться в политические разговоры? — удивился Бертрам.

— Мы должны верить и вслух говорить об этом! — решительно заявил Хартенек. — Надо, чтобы в нашем присутствии никто даже не осмеливался болтать о таких пустяках.

Потом он прошипел:

— Но этим неверием пропитано все, сверху донизу. Оно царит на Бендлерштрассе, оно командует нами. Дух старого времени. От него необходимо избавляться, необходимо!

Схватив Бертрама за рукав, он прошептал:

— Разве с таким офицерским корпусом можно выиграть войну?

После недолгого обоюдного молчания он громко спросил:

— А вы знаете, лейтенант, как начиналась карьера Наполеона? Не в Тулоне, нет, такое кого угодно могло воодушевить, любого болвана сделать патриотом. Решающим его деянием был Париж, тринадцатое вандемьера, расстрелянные картечью сынки буржуа. Вот это и было началом.

Он потер указательным пальцем свой длинный нос, глаза его за стеклами очков, блестя, смотрели в пустоту, в будущее, от которого можно всего ожидать. И тринадцатого вандемьера тоже? Внезапно он почувствовал, что не так уж твердо в этом уверен. Разве вместо этого не было тридцатого июня, кровавого тридцатого июня? С криком «Хайль Гитлер!» на устах его друзья были расстреляны у стены кадетского корпуса в Лихтерфельде. Что ты знаешь? — думал Хартенек, странно печальным взглядом скользнув по лицу Бертрама. А знаешь ли ты, что кроме тебя у меня никого не осталось?

На недолгий срок отношения между Марианной и Йостом улучшились, хотя хорошими не стали. Оба старались как можно меньше оставаться наедине, часто бывали в обществе, принимали у себя. После ухода гостей они спешили разойтись, пожелав другу другу спокойней ночи. Йост как мог старался быть приветливым и добрым с Марианной. Но каждая улыбка, которой он ее дарил, была как жертва, каждую ласку в душе он засчитывал ей. Любая мелочность была чужда его натуре. Он и сам страдал, замечая за собой эти чуть ли не злобные подсчеты. Однажды он вдруг осознал, что все время хочет видеть, как растет ее задолженность перед ним, и так сам себе удивился, что даже на какое-то ее недружелюбное замечание ответил добродушно-примирительно.

Он сам себе стал противен, и тем не менее считал, что это она отравляет его сознание, она делает из него столь омерзительного типа.

Марианна и не подозревала об этих внутренних преображениях Йоста, но чувствовала, что сердечность его вымученная, и потому это ее не задевало, а только внушало ей страх.

Она пыталась жить своей отдельной жизнью и впадала в мистику во всем, что касалось будущего ребенка. Она боялась, что душа его будет исковеркана всем тем злым и горьким, что выпало ей на долю, и считала, что избежать этого можно, лишь ежедневно запираясь у себя в комнате и проводя час «в добрых размышлениях», так она это называла. Она читала стихи, нравившиеся ей в юности, или рассматривала репродукции картин старых мастеров.

Вспомнила Марианна и собственные попытки на этом поприще в то время, когда она посещала в Берлине Школу искусств. Она сама спустилась в подвал, куда в свое время свалила всякий ненужный хлам с чердака, и после долгих поисков нашла две деревянные рамы с покрытыми толстым слоем пыли холстами. Она взяла их с собой наверх. Когда Марианна удалила с них грязь, на одном полотне можно было увидеть незаконченную фигуру обнаженного юноши, на другом — пейзаж: озеро в окрестностях Берлина, окруженное соснами. Обе картины очень пострадали от времени. Краски потемнели, а кое-где и облупились, когда она стирала пыль.