Бодо Узе - Лейтенант Бертрам

— Каракатицу? Не может быть! — говорила она.

— Правда, правда. — Капитан Бауридль снова повторил, что ел каракатиц. И ему даже понравилось. И он так был этим горд, что впервые решился взглянуть ей в глаза. Но тут же отвел взгляд, и рассказ о том, какова каракатица на вкус, прозвучал сбивчиво и туманно. Перерыв в танцах подошел к концу, вновь заиграла музыка.

— Я не смею больше заставлять вас скучать со мной, — вздохнул он. Но Альмут Зибенрот хотелось еще послушать про Испанию.

Как же понравился капитану этот интерес к дальним странам у дочки почтового инспектора! Он даже не подозревал, что столько видел в этой удивительной стране Испании! Рисовые поля Аликанте, священную гору Монсеррат, апельсиновые рощи под Малагой, Алькасар, мрачный замок Эскуриал и Мадрид. Мадрид, богатый, беззаботный, роскошный город. Он рассказывал о бое быков. Альмут Зибенрот испугалась, когда он описывал, как бык, с пикой матадора в загривке, сначала стоит неподвижно, потом начинает дрожать и наконец падает как подкошенный.

На этом капитан Бауридль закончил свой рассказ и, второй раз за этот вечер заглянув ей в глаза, произнес почти с тоской:

— Мне хотелось бы опять туда попасть.

— Я понимаю, — ответила Альмут Зибенрот, — это было бы чудесно.

— Ну, разумеется! Вам наверняка бы там понравилось! — поддавшись искушению, воскликнул капитан Бауридль. Он видел ее прелестный профиль, мерцание мягкого светлого пушка над верхней губой и мечтательность ее взгляда.

— Как вы хорошо рассказываете! — сказала она и простилась с ним.

Капитан Бауридль, радостный, вернулся к карточному столу, где Хартенек с превеликим удовольствием уступил ему место.

Возле буфета обер-лейтенант наткнулся на Бертрама, который сидел, откинувшись на спинку стула, и с раздраженным видом вертел в руке стакан.

— Что стряслось? Такой жизнелюб — и вдруг во мраке? — сказал Хартенек, намекая на бурную светскую жизнь Бертрама в последний месяц.

Лейтенант поставил стакан, так и не отпив из него, и повернулся к Хартенеку, который подошел к нему почти вплотную.

— И то и другое — только наполовину верно, господин обер-лейтенант, — ответил Бертрам.

— Нет ничего хуже половинчатости! — заметил Хартенек, поводя своим носом-клювом. — Нет, серьезно, лейтенант, что-то вы мне не нравитесь, совсем не нравитесь. До меня дошли какие-то слухи о дуэли и о вашем в высшей степени порядочном поведении. Отлично, отлично, но я должен вам кое-что сказать.

Слегка помедлив, Бертрам все-таки двинулся за Хартенеком, который, не оглядываясь, прошел мимо столиков буфета в тихий уголок уже убранной столовой. Из курительной доносились голоса картежников, из зала — звуки музыки.

— Видели вы Завильского с его девицей? — насмешливо спросил Хартенек. — Это первый этап.

Бертрам его не понял.

— А вы, похоже, зашли уже дальше. Вы уже на втором этапе. Авантюры и дуэли! — Голос Хартенека звучал весьма язвительно. — Третий этап, — продолжал он, убедившись, что Бертрам теперь уже внимательно его слушает, — третий этап — это мальчишник в казино, бракосочетание и двуспальный фамильный склеп. Потом пойдут дети, денежные заботы, женские болезни, семейная вонь и крах военной карьеры. — Голос его делался все тише и тише. Лицо Бертрама стало непроницаемым.

— Я не понимаю, что хочет сказать господин обер-лейтенант.

— Я хочу сказать, что, на мой взгляд, вы слишком хороши для такой участи, Бертрам! — Хартенек говорил хрипло, с горячностью: — Вы стоите перед выбором, вы должны решить — либо недолго наслаждаться так называемыми радостями жизни, а потом качать на коленях детишек и развешивать пеленки, либо отказаться от всего, вести монашеский образ жизни, быть одиноким, пылать холодным огнем честолюбия, грезить о великой войне, хотеть стать одним из фюреров.

Хартенек снял очки, его круглый лысый череп и покрасневшее от вина лицо с большим носом напомнили ошарашенному Бертраму портрет Цезаря.

— Быть может, я опоздал со своими увещеваниями и вы уже увязли в этом теплом болоте, лейтенант? — Хартенек произнес это с обидным благодушием.

Бертрам, совершенно захваченный лихорадочной речью Хартенека, почувствовал, что тот хочет вновь прогнать его со ступеней храма, который сам только что ему показал. Смущение придало ему храбрости.

— Если господин обер-лейтенант позволит, — начал он, — то я хотел бы заметить, что в критический момент довольно откровенно выступил за дело «одиночек».