Бодо Узе - Лейтенант Бертрам

— Да ты сошел с ума! — заорал Пухоль. — Испания без корриды? Нет, нет!

— Por una España libre, fuerte, feliz! [9] За свободную, сильную, счастливую Испанию! (исп.) — проревел Маркус — Y sin toros [10] Без быков (исп.) . .

— Значит, война быкам? — рассмеявшись, спросил Пухоль. Он взял бутылку и наполнил стакан.

— Война быкам! — подтвердил Маркус и отнял у него бутылку.

— Война фашистам! — крикнул побагровевший Пухоль и ударил стаканом по столу. — Ты не понимаешь, что говоришь. Ты не видел Бельмонте, не видел Марио Переса Калле!

Пот струится по его худому восторженному лицу. Он расстегнул ворот рубахи. Его тяжелая ладонь взлетела вверх, словно в ней была шпага, он размахивал воображаемой мулетой в левой руке. Вот он прицелился правой и сделал прямой выпад, как это делают тореадоры, когда наносят быку смертельный укол.

— Война быкам? — возмущенно крикнул он еще раз. — Разве нам больше нечего делать? Пойди скажи ребятам: после войны корриды не будет. Да на следующий день вся армия разбежится.

— Ты преувеличиваешь, это неправда! — кричал Маркус.

После войны, после войны: все это мы уже слышали, думал Хайн и больше не обращал внимания на возражения студента.

— Мы сражаемся за мир, а что будет после войны, мы не знаем. А вот им нужно видеть, нужно убедиться в этом воочию, когда они, преодолевая в душе страх, поднимаются в атаку. Им нужно видеть это, когда они лежат в окопах, неделями лежат, не сделав ни выстрела. Пощупать ее, будто она у них в руках, эта самая свободная, сильная, счастливая Испания.

— А ты что думаешь? — спросил Маркус, у которого иссякли аргументы. И он искал защиты от громоподобного голоса Пухоля.

— Я? — спросил Хайн, поднял свою веснушчатую физиономию и облокотился о стол. Как будет выглядеть Испания после войны? Будут корриды или их не будет? Ведь даже это неизвестно.

Позже он сидел с Ирмгард в тени и играл с ребенком. Он спросил Ирмгард, не хочется ли ей потанцевать, но она ответила, что, пожалуй, лучше не делать этого, а то товарищи Альберта плохо подумают о ней. Сидевший рядом Вальтер Ремшайд возразил:

— Ведь каждый из нас знает, что жизнь одна.

Но Ирмгард отрицательно покачала головой. Хотя позже, после церемонии открытия школы, на которой Маноло так и не появился, она танцевала с Георгом.

Вскоре они уехали.

— Береги малышку! — сказал Хайн, подавая ей на прощание руку.

— Конечно, Хайн, — ответила Ирмгард, — мне очень жаль, что сегодня все так получилось.

Теперь солдаты бесцельно слонялись по площади, словно без танцев жизнь утратила для них всякий смысл. Руки их, только что обнимавшие теплые девичьи тела, беспомощно болтались, а отблеск вечерней зари придавал их глазам, еще недавно выражавшим радость, меланхолический блеск. Они пели печальные песни и после торопливой и обильной выпивки сильно захмелели. Изменился и тон разговоров. Хайн сидел рядом с Георгом и Пухолем.

— На фронте, — объяснял им Пухоль, — я, конечно, могу не дать ребятам увольнительную. Но сейчас, когда мы в резерве, они просто не поймут, почему их не пускают в увольнение. У них много причин для беспокойства. Среди них есть мадридцы, у которых эвакуированы семьи. Они не знают, где их жены и дети. Им хочется разыскать их. Есть крестьяне из Аликанты. Они помогают собирать урожай, а сами, конечно, спрашивают себя, кто позаботится об их собственных полях. Ходят слухи о перегибах анархистов, это их будоражит. С немецкими товарищами вам проще. Погрузил их в грузовик, дал им пару презервативов и на прощанье добрый совет быть поосторожней, и вперед, на Мадрид.

— У нас есть и испанцы! — возразил Хайн. Как ни странно, теперь, когда Ирмгард уехала, он почувствовал облегчение.

— Но ты всегда можешь сказать им: берите пример с немецких товарищей, они тоже без отпуска. У меня другое дело. Я не могу встать и сказать: «Мы не пускаем вас домой, потому что там неспокойно и ПОУМ замышляет переворот».

— Вчера у меня двое прострелили себе руку…

— Чем же занимается твой комиссар? — спросил Георг.

— Он читает лекции о свободном коммунизме и следит за тем, чтобы я не превышал своих полномочий.

— Надо дать тебе взаймы Хайна, — сказал Георг, тепло посмотрев на покрасневшего Хайна Зоммерванда. Он все видел, решил тот и быстро обратился к Пухолю: — Ты не принимай это близко к сердцу. Не может же каждый солдат твоего батальона быть прирожденным бойцом или хорошим патриотом. Но большинство твоих людей отличные ребята. Только нужно с ними правильно говорить и политически воспитывать…