Бодо Узе - Лейтенант Бертрам

— Господа, — прохрипел он. — До сих пор я считал себя капитаном. И вот сегодня узнал, что я атаман бандитской шайки.

Да-да, оба испанских офицера рассказали ему о случившемся в Севилье, сообщив, что один из полицейских скончался от ран. Бауридль с яростным ревом выплевывал слова изо рта. Еще никогда лейтенанты не видели его таким.

— Ведь вы не на вражеской земле! — орал он на них. — И даже там вы не имели бы права так безобразничать. Вы вели себя как скоты!

Разумеется, он категорически отклонил требование испанцев выдать лейтенантов испанским военным властям. Но ему было очень стыдно за своих офицеров. Глядя на их молчаливые, равнодушные физиономии, он еще сильнее разбушевался. «Самое страшное, — ругаясь думал он, — что они даже не понимают, за что я их распекаю. Во всей этой истории они не видят ничего особенного. И ведь не они одни так себя ведут, подобным образом поступаем мы все».

Он чувствовал, что циничное поведение трех лейтенантов для него было лишь поводом, чтобы излить весь накопившийся гнев. Он уже давно был не согласен с тем, что здесь происходило. Ему нравилась эта страна, он нашел общий язык с людьми своего класса и всерьез верил, что испанцы — братья по оружию. Мелкими шажками он взад-вперед расхаживал перед тремя лейтенантами, увещевал их, клял, ругался, время от времени останавливался и, сопя от гнева, тянулся своим толстым шишковатым носом к их физиономиям.

— Вашими военными успехами я доволен, — немного успокоившись, заметил он. — А вот ваше поведение вне службы — просто позор. Что подумают о вас местные жители, что они подумают обо всех немецких солдатах?

Затем он отпустил их и, все еще злясь, продиктовал рапорт в штаб, требуя строжайшего наказания всех виновных.

Кадровика в штабе на месте не оказалось, и донесение попало в руки Хартенека. С тех пор как Хартенек встретил Бертрама и снова потерял его из виду, ему было не по себе. А тут вместо известия от Бертрама, которого он ждал с таким нетерпением, к нему попала служебная записка Бауридля, из которой он узнал, что Бертрам обманул его, что в тот вечер его никуда не отозвали.

Он нехотя прочел донесение. Разумеется, он ни в коей мере не разделял возмущения Бауридля. Чудак Бауридль слишком серьезно отнесся к жалобам испанцев. Пусть скажут спасибо, что нашлись люди, взявшие на себя работу, с которой сами они не справлялись.

Хартенека скорее огорчила пилюля, которую преподнес ему Бертрам. От расстройства пребывание в Испании да и сама штабная должность показались ему потерей времени. Должность эта не давала простора его честолюбию. Он решил проситься на фронт. И сам себе помог. Кадровик, на которого Хартенек благодаря родству со Шверинами имел большое влияние, согласился с предложением Хартенека. И вместо того, чтобы наказать трех лейтенантов, добился смещения капитана Бауридля.

Через неделю Хартенек в отличном настроении отправился в Авилу преемником Бауридля. Офицеры и рядовые построились на летном поле. Самолеты затаились в серебристой зелени масличных деревьев. Как старший по службе, Бертрам отдал рапорт. Хартенек принял рапорт с торжествующей улыбкой. «Видишь, — казалось, говорила эта улыбка. — От меня не уйдешь».

На радостях он решил проявить великодушие и ни словом не обмолвился о встрече в Севилье, а тем более о последовавших за ней событиях.

— Ну, что скажешь? — коротко бросил он, оставшись наедине с Бертрамом. Бертрам, покраснев, опустил глаза. Хартенек помог ему избавиться от неловкости, сказав: — Забудем прошлое. Обстоятельства, при которых мы встретились, складывались не лучшим образом. Обещаешь мне, что с этой минуты мы будем добрыми боевыми друзьями?

Вместо ответа Бертрам только щелкнул каблуками и молча кивнул. Хартенек игриво взял Бертрама за подбородок и, подняв его голову, заставил смотреть прямо в глаза.

По случаю прибытия Хартенека Завильский устроил вечером ужин. С гордым видом он восседал напротив Хартенека.

— Нравятся господину обер-лейтенанту цветы? — осведомился он. — А вино? Можно пить? Как вам еда?

— Все превосходно, дорогой Завильский, — похвалил Хартенек. — Вы, кажется, поднабрались культуры в этой стране.

— К этому меня обязывает звание офицера! — отчеканил Завильский. — А как нравится господину обер-лейтенанту наша посуда? Поскольку в обиходе бьется слишком много посуды, мы решили взять дорогой фарфор под свою опеку. Наш столовый сервиз, настоящий талаверский фарфор, принадлежит одному из лучших семейств Авилы. Его владелец скоропостижно скончался, не оставив наследников!