Бодо Узе - Лейтенант Бертрам

Обрывок этой мелодии доносится и до Георга в его овражке у западной оконечности парка. Он слышал эту мелодию еще утром, когда они маршировали от вокзала Аточа по мадридским улицам.

Этого марша им было достаточно, чтобы свести знакомство с городом, который они защищают, чтобы ощутить к нему доверие. Не менее патетичным, чем марш Риего, был их путь по улицам города, который показался Георгу — а почему, он и сам не знал, — красивее всех городов, какие он видел в жизни. И всякий раз, когда они сворачивали в новую улицу, Георг давал себе что-то вроде торжественной клятвы: никогда нога мавра не ступит на эту улицу, никогда ни один фашист не пройдет по ней!

И вот настало время сдержать клятву.

Но Георг вспомнил и то, что за криками людей на тротуарах пряталось странное молчание, просачивавшееся сквозь запертые ставни, молчание замешательства и ужаса, выжидательное молчание, вздох размышления, за которым неизвестно какое может последовать решение.

И потому Георг все еще ждал, что из измученного, раненого города сквозь возбужденное гудение донесется звук, означающий уверенность и доверие. Но вместо этого он только услышал выстрелы позади себя, в парке, и рад был, что овражек, где он залег, служит ему укрытием.

Его сосед Альберт Рубенс, еврей, в мирное время пивовар, а сейчас связной и переводчик, сказал:

— Когда мы тут управимся, ты обязательно должен прийти к нам на обед. Немецкая кухня! Моя жена готовит изумительно. Сейчас она работает сестрой милосердия. А детей у нас нет.

Только бы он перестал болтать, подумал Георг. Но Альберт продолжал:

— Скоро уже два года, как я здесь. Если ты хороший пивовар, то везде найдешь работу. Мне очень по душе этот город, я люблю испанцев. И меня всегда ужасно злит, когда наши возмущаются их отсталостью.

И хотя его все же смущало молчание Георга, он продолжал приглушенным голосом:

— Нам лишь бы повозмущаться другими, верно? А ведь здесь люди свободны. Нет, я, конечно, не то говорю, я хочу сказать, что здесь у них есть гордость, гордость свободных людей. Совсем не так, как у нас, немцев, понимаешь? Если б ты был здесь раньше, до того, как все это началось! Ты бы видел демонстрации — сотни тысяч людей. Кто это пережил, тот знает: Мадрид не сдастся!

Он говорил, как будто зная, чем озабочен Георг, и действительно, тот уже не так напряженно вслушивался в звуки, долетающие из города. Но при этом что-то в словах Альберта его рассердило, и он спросил:

— А наши выступления в Берлине ты забыл? И потом, в Париже, четырнадцатого июля, нас было полтора миллиона! Ты этого просто вообразить себе не можешь. На улицах плясали карманьолу!

Дело близилось к утру, и Георг решил еще раз проверить расположение роты, посмотреть, все ли надежно укрыты, прощупать, как настроение, и перекинуться словечком со Стефаном, который командовал правым флангом. Первым он навестил Вальтера Ремшайда: тот все постукивал пальцами по своему пулемету и ругался:

— Пулемет никуда не годится, Георг. При заряжении одна задержка за другой.

— Патроны никудышные, — спокойно констатировал Георг.

— Да это же один черт, — проворчал горняк, — что пулемет, что патроны. Здесь все одинаковая халтура. Я вообще могу только на свой инструмент полагаться. Я так к нему привык, без него как без рук.

— Скажи спасибо, что у тебя вообще есть пулемет, — напомнил Георг.

— Ну да, пулемет, конечно, штука хорошая, — добавил Ремшайд, продолжая тем не менее упрямо твердить свое: — У меня все должно быть в полном порядке. Иначе хорошей работы не жди.

До чего же истинно-немецким было это упрямство! И если только что он не принимал душой критику немцев в разговоре с Альбертом Рубенсом, то теперь вынужден был с ней согласиться. Эти ремшайды наше несчастье, думал он, эти избалованные рабочие, которые, видите ли, не могут работать, если не все лежит на своих местах, и которые призывают к революции, только если им это почему-либо удобно.

— У многих испанских товарищей, — строго произнес Георг, — которые залегли на линии огня, вообще нет пулеметов.

— Тогда зачем они здесь торчат? — не унимался Ремшайд.

— Вальтер, они просто ждут, если кого-то убьют или ранят, они возьмут его оружие.

— Но ведь так они и сами могут схлопотать пулю, прежде чем где-нибудь принесут пользу! — возразил рассудительный Вальтер Ремшайд.

Георг перестал с ним спорить. В конце концов ясно, что Ремшайду до сих пор стыдно этой дурацкой ночной пальбы, и потому он во что бы то ни стало хочет быть правым.