Бодо Узе - Лейтенант Бертрам

Весь красный, Йост отвернулся и больше не смотрел на него.

Завильский пришел в каюту очень поздно. Разделся в темноте и на вопрос Бертрама, что происходит, ответил только:

— Полосу тумана прошли, но опять дождь зарядил. Вот окаянная погодка!

Проход через канал оказался спокойнее, чем ожидалось. Только на Штернекера напала морская болезнь. Корабль — грузовой пароход, на котором едва нашлось место для четырех офицеров и двух десятков рядовых и унтер-офицеров, — взял курс на юг.

Выйдя после завтрака на палубу, Бертрам не мог подавить зевоту. Солнце светило, но ветер дул ледяной.

Два шезлонга на палубе были уже заняты. В одном лежал граф Штернекер, чья привычная бледность вследствие морской болезни приобрела мертвенно-зеленый оттенок, а в другом развалился Завильский.

Бертраму хотелось хоть немного побыть одному, но на маленьком судне это оказалось невозможным. И он подсел к товарищам.

Судно медленно переваливалось с борта на борт. Стучали моторы, снасти с тихим шорохом терлись о дерево.

— Как жених, наш старик не слишком привлекателен, — заметил Штернекер.

И тут же раздались шаркающие шаги Бауридля. Все трое вскочили и пожелали командиру доброго утра. Бауридль рассмеялся в ответ. Рот его казался большой черной дырой.

— Я превосходно позавтракал, — сообщил он, медленно обводя взглядом своих красноватых глаз лица молодых людей. И хотя Бертрам был самым старшим из них, капитан все-таки обратился к нему:

— Вы не будете возражать, лейтенант, если я прогоню вас с вашего места?

Разозленный, Бертрам ушел с палубы. Этот обидный демарш Бауридля он приписал особым указаниям, полученным капитаном от Йоста. Наверняка, думал он, Йост посоветовал ему держать меня в ежовых рукавицах. Он с размаху плюхнулся на нижнюю, принадлежавшую Завильскому койку. Потом вытащил из чемодана испанскую грамматику и принялся учить слова. Сперва он по многу раз читал их одно за другим вполголоса, потом повторял наизусть… За этим занятием он заснул.

Проснувшись, Бертрам испуганно глянул на часы. Но оказалось, он проспал всего несколько минут. Книжка свалилась на пол. Он поднял ее и хотел уже спрятать в чемодан, как под руку ему попалась тонкая, в коричневом кожаном переплете тетрадь. Ему стало стыдно, что он до сих пор даже не вспомнил об этой тетради. Он купил ее незадолго до отъезда, намереваясь записывать туда все события и впечатления, регулярно, изо дня в день. Откинувшись на койку, он перелистал чистую тетрадь, плотные, глянцевые страницы которой были помечены числами и днями неделя.

Прошло уже больше половины этого года, значит, эти страницы останутся чистыми, хотя именно за это время произошло столько важных событий в жизни Бертрама. Йост получил повышение, Марианна нашла свой печальный конец. Загрустивший Бертрам сказал себе, что он не так уж непричастен к ее смерти, и эта мысль, как ни странно, принесла ему своего рода удовлетворение.

Затем последовали дни на Вюсте, дни, отмеченные большой дружбой. Он листал тетрадь дальше, пока не дошел до даты своего отъезда и наконец до нынешнего дня. Тогда он вытащил авторучку и хотел начать свои записи. Но снова помедлил. Что он может сказать? О покойной Марианне он не смеет даже упомянуть. То, что связывало его с Хартенеком, тоже не подлежит огласке. Его отъезд и все это путешествие окутаны тайной. Его жизнь была цепью секретов, его жизнь не должна оставить следа… Бертрам испугался.

С тетрадью в одной руке и с авторучкой в другой он задремал. Какой-то механизм в его мозгу повторял испанские слова: el amor — любовь; el país — земля… Он записывал слова, вспоминавшиеся ему: la paz — мир, el pan — хлеб; el aviador — летчик; el campesino — крестьянин… Записав все слова, он захлопнул тетрадь и аккуратно уложил в чемодан, так, словно в тетради были те самые тайны, которые он не мог ей доверить.

И в следующие два дня он много времени проводил в каюте, уча испанские слова. На палубу невозможно было выйти из-за дождя, а в наспех устроенной кают-компании капитан Бауридль с утра до вечера не отпускал от карточного стола обоих лейтенантов. Завильский радовался, когда ему удавалось обыграть капитана, но граф Штернекер играл невнимательно и непрерывно проигрывал. Ему тоже не везло в этом путешествии. Едва оправившись от морской болезни, он поскользнулся на гладкой от дождя палубе и поранил себе лицо и руки. Унтер-офицер с фельдшерским дипломом прижег йодом его ссадины и сделал перевязку. Когда граф появился в таком виде, Бауридль просиял.