Александр Письменный - Фарт

— Вера Михайловна, Вера Михайловна! — тихо сказал Муравьев.

Не то от холода, не то от волнения он начал дрожать, а она распростерлась на столе и беззвучно рыдала. В тишине с ее ноги свалилась туфля и со стуком упала на пол.

Муравьев не знал, как успокоить Веру Михайловну. Он боялся подойти к ней. Он боялся предложить ей воды. Он сидел напротив нее и дрожал, и ему самому казалось, что он дрожит, как побитый и выгнанный под ливень паршивый пес. Он все же решился наконец принести ей воды. В конце концов, это только истерика. Он достал из буфета стакан и пошел на кухню. Возвращаясь обратно, в передней он столкнулся с Соколовским.

— С Верой Михайловной истерика, — сказал Муравьев.

Бросив на сундук, стоявший в передней, мокрую кепку, Соколовский вбежал в комнату и склонился над Верой Михайловной. Как ребенка, он стал утешать ее, а Муравьев стоял рядом и дрожащей рукой держал стакан с водой.

— Успокойся, Веруся. Перестань. Выпей воды, — говорил Соколовский.

— Моя туфля, — сказала она, шаря опущенной ногой под столом.

Соколовский нагнулся, нашел туфлю, надел ей на ногу. Он не спрашивал, отчего случилась истерика, но Муравьеву не становилось легче от его сдержанности. Он не знал, куда деваться, что делать. С трудом владея голосом, он сказал:

— Я пойду, Иван Иванович.

— Дождь на улице. Куда вы пойдете? — ответил Соколовский, не глядя на него. — Она сейчас успокоится. Правда, Веруся?

— Дай еще воды, — сказала Вера Михайловна глухо. Она затихла, подняла голову и рукой стала размазывать слезы по лицу. — И дай полотенце или что-нибудь.

Соколовский дал ей полотенце и пошел за водой на кухню, а Муравьев сказал Вере Михайловне:

— Я сейчас уйду. Хочу только сказать, что вы, может быть, и правы. Но я и без этого, Вера Михайловна, очень несчастен.

В передней он надел мокрый пиджак, сказал Соколовскому, что уходит, и ушел.

Дождь переставал. Выглянуло солнце. На листьях сирени в палисаднике висели круглые чистые капли. Листья дрожали от легкого ветерка, и капли искрились на солнце. Посередине улицы, по бурой луже, шлепали мальчишки в высоко засученных штанах, разгоняя к берегам грязные пенистые волны. На песчаных тротуарах было уже сухо.

Муравьев пошел на пруд. Поверхность пруда еще не разгладилась после дождя, но на водной станции уже снова были купающиеся.

Он постоял немного на террасе. Потом спустился на плот, разделся и не спеша поплыл. Вода была теплая.

Он выплыл в открытую воду и долго плыл вперед, ни о чем не думая. Когда устал, он перевернулся на спину и лежал неподвижно, смотря на очистившееся от туч высокое, голубое небо. Потом он снова плыл вперед и снова, устав, лежал на спине.

Ему было приятно, что он может ни о чем не думать.

Догадывался ли Соколовский о том, что между Верой Михайловной и Муравьевым что-то произошло, нет ли, но когда, перестав плакать, Вера Михайловна произнесла вдруг странно изменившимся голосом, что она должна кое-что сказать ему, Иван Иванович сразу понял, о чем будет говорить жена.

Молча он сел рядом с ней на диван и выслушал ее, не перебивая. Все как бы сразу погасло в нем. Он слушал, глядя в одну точку, в угол комнаты, а Вера Михайловна говорила, говорила мертвым голосом, почти не всхлипывая, с каким-то самоубийственным ожесточением. Она рассказала ему все, рассказала о встрече на пароходе, о том, как они столкнулись на водной станции, о поездке на лодке, о том, что случилось на берегу пруда и как это было отвратительно, ненужно…

Стараясь не касаться Соколовского, чтобы случайным прикосновением не оскорбить его или не вызвать в его душе снисхождения, она опустила руку, припала к спинке дивана и снова начала плакать. Она готова была умереть сейчас, лишь бы Иван Иванович понял, что она говорит правду, простил ее. Стыд не позволял ей предпринимать что-нибудь такое, что ускорило бы его прощение, вызвало бы в нем жалость. Но какое она чувствовала отчаяние!

Соколовский молчал. Никогда еще не испытывал он такого потрясения, такой ярости, такой муки. Как она могла?! Какая низость, подлость! Ведь совсем недавно они так любили друг друга!.. Что же, значит, это — конец, прощай совместная жизнь с Верой? И злая холодность охватила Соколовского.

Случайная связь с Муравьевым — да, это ужасно, мерзко, но еще ужаснее, что она стала далеким, чужим человеком, что она способна была на измену, что она могла обмануть его.

Пусто было в душе Соколовского. Одна мысль назойливо, тяжело ворочалась в его мозгу: как быть дальше?