Михаил Журавлев - Одержимые войной. Доля

Доехав до конечной остановки и услышав хриплый голос водителя: «В парк еду», Никитин поинтересовался: «Шеф, а куда?» Адрес автобусного парка был в промзоне, куда держал путь капитан, и, услышав его, он радостно закивал, мол, поедем, по пути. И снова знакомая реплика: «А что платишь-то?». Владимир Анатольевич молча протянул шофёру купюру, тот кивнул, двери закрылись, в салоне погас свет, и автобус лихо тронулся с места. «Если они меня и вели, теперь точно отстали, – подумал капитан, озираясь по сторонам».

Вскоре он шёл тёмным переулком к заброшенным корпусам авторемонтного, воскрешая в памяти подробности нарисованного Костей плана и внутренне хваля его наблюдательность. Оказалось, четыре с лишним часа назад он всего парой шагов ошибся. Заветный плинтус, отогнув который, легко можно было нашарить гнилую половицу, прикрывающую «дупло» размером в четыре кулака, находился в той же комнате, где он уже был. Только чуть дальше от окна.

Оглядевшись по сторонам, – никого! – капитан шагнул в сторону искомого корпуса, на всякий случай осторожно сняв с предохранителя в кармане пистолет. Бережёного Бог бережёт! Стараясь ступать по-кошачьи, Никитин аккуратно пересёк заваленную мусором проходную комнату, время от времени подсвечивая себе под ноги фонариком, и оказался подле нужной стены. Присел на корточки. Медленно, стараясь не нашуметь и не запачкаться, потянул плинтус. Тот не поддавался. Что же такое! Чёрт! Капитан прошёл вдоль стены ещё шаг. Снова присел и снова потянул плинтус. Раздался слабый хруст, и подгнившая старая деревяшка легко соскочила с места. Владимир Анатольевич посветил на неё фонариком и увидел в самом углу обнажившегося пространства маленький, наверное, чуть больше крысиного, лаз. Осторожно засунул в него руку и вынул плотно перевязанный скотчем полиэтиленовый мешочек. Повинуясь скорее привычке, чем сознательно, он начал разворачивать его, чтоб проверить содержимое, и на миг потерял контроль над обстановкой вокруг, увлечённый тем, что делают его руки.

Удар пришёлся точно по темени. Но сознание выключилось отчего-то не сразу и не целиком. Будто откуда-то со стороны Владимир Анатольевич увидел самого себя медленно оседающим на грязный пол, чужую руку, проскальзывающую в его карман, где лежит готовое к бою оружие. Раскалывающая надвое боль пронзила голову в тот момент, когда, собирая остатки воли, капитан попробовал оттолкнуть эту наглую чужую руку, чтоб перехватить пистолет и самому нанести первый выстрел. Но воля не подчинялась. Руки только бессильно подрагивали, не в силах выполнить неразборчивую команду раненного мозга. А тускнеющее сознание, продолжая наблюдать происходящее откуда-то со стороны, успело зафиксировать ещё несколько деталей. Нападающий бесцеремонно отобрал у Никитина фонарик, включил его и посветил ему в лицо. Затем обшарил карманы, достал удостоверение офицера КГБ, спрятал его в свой карман, снял часы, отобрал бумажник, достал потёртую «Справку об условно-досрочном освобождении» на имя Р. С. Попова и сунул во внутренний карман пиджака распростертого на полу тела. Наконец, аккуратно разжал пальцы не способного сопротивляться капитана и вынул из его ладони свёрток с кассетами, повертел в руках и также спрятал в своём кармане. Ещё несколько раз прошёлся руками по карманам капитана, после чего неторопливо выпрямился, держа в левой руке зажженный фонарь, а правой ныряя к себе за пазуху. Капитан в последний раз попробовал собрать в кулак волю и заставить организм произвести хоть какое-то осмысленное действие. И не понимал, отчего всё наблюдает со стороны. Как может видеть своё лежащее в куче пыли тело? Каким образом может вглядываться в собственное лицо? Как можно объяснить, что в кромешной темноте заброшенного корпуса его взгляд с каждой секундой становится отчётливей и яснее? И почему, испытывая адскую боль в раскалывающейся надвое голове, он, одновременно, не испытывает естественного желания облегчить или избавиться от неё?

Когда непостижимо ясному взору капитана, устремлённому на место происшествия слева и сверху, предстала во всей полноте картина происходящего, отрешённое от реального бытия сознание уже не способно было ни ужаснуться, ни разгневаться. Холодное бесстрастное умозрение умирающего лишь констатировало последние факты земного бытия, чётко расставляя всё по своим местам и называя вещи своими именами. Затем, чтобы через миг, вознесясь в просторы вечного инобытия, доложить по команде высшим иерархам обо всём, а те уж сами рассудят, кого и за что призвать к ответу.