Беппе Фенольо - Личные обстоятельства

Ему удалось сосредоточиться на этой мысли благодаря тому, что женщина на минуту смолкла, прислушиваясь к барабанящему по крыше дождю.

— Тебе не кажется, что небеса сильнее всего поливают мой дом?

Она прошла мимо Мильтона, высыпала в огонь остатки стеблей из корзины и, уперев в бока тоненькие костлявые ручки, остановилась перед гостем, сухонькая, волосы сальные, беззубая, вонючая. Глядя на нее, Мильтон тщетно силился представить себе, какой она была в юности.

— А что же ваш товарищ? — спросила она. — Тот, которому не повезло нынче утром?

— Не знаю, — ответил он, уставясь в пол.

— Видать, что тебе тяжело. Вы ничего не смогли для него сделать?

— Ничего. Во всей дивизии не было ни одного пленного на обмен.

— Теперь ты понял, что пленных надо беречь, держать их для такого случая, как нынче утром. — Говоря, женщина размахивала руками. — А ведь пленные-то у вас были. Я сама видала одного несколько недель назад, он проходил по тропинке перед моим домом с завязанными глазами и скрученными руками, а за ним шел Фирпо и все время поддавал ему коленом. Я еще крикнула ему со двора про милосердие, потому как в милосердии у нас у всех нужда. Фирпо обернулся, ну прямо как бешеный, обозвал меня старой ведьмой и упредил, что, если я не сгину сию минуту, он меня пристрелит. И это Фирпо, который сто раз ел и спал у меня. Теперь ты понял, что пленных надо беречь?

Мильтон покачал головой.

— Эту войну только так и можно вести. Да и не мы распоряжаемся ею, а она распоряжается нами.

— Может быть, — сказала хозяйка. — А пока что в Альбе, в том проклятом месте, в которое превратилась Альба, его, наверно, уже убили. Убили, как мы убиваем кролика.

— Не знаю, не думаю. Возвращаясь из Беневелло, на дороге в Монтемарино я встретил Отто, его отряд в Комо стоит. Вы знаете Отто?

— И Отто знаю. Я его не раз кормила и пускала переночевать.

— Отто еще ничего не знал. Он из самого близкого к Альбе отряда. Если бы Джорджо уже расстреляли, Отто было бы известно.

— Значит, до завтра можно не волноваться?

— Как сказать. Одного из наших они поставили к стенке в два часа ночи.

Старуха поднесла руки к лицу и снова опустила.

— Если я не путаю, он тоже был из Альбы, как ты.

— Да.

— Вы были друзьями?

— Мы выросли вместе.

— А ты?

— Что я? — взвился Мильтон. — Я… что я могу сделать?

— Я хотела сказать, что ты мог оказаться на его месте.

— Разумеется, мог.

— Ты об этом думаешь?

— Да.

— И тебе от этого не…

— Нет. Наоборот. Еще хуже.

— У тебя есть мать?

— Да.

— А о ней ты не думаешь?

— Думаю, но всегда после.

— После чего?

— Когда опасность позади. А заранее или в минуту опасности — никогда.

Старуха вздохнула, и на ее лице появилось подобие блаженной улыбки — улыбки облегчения.

— Я так горевала, — сказала она, — так рвала на себе волосы, что еще чуть-чуть — и меня бы отправили в сумасшедший дом…

— Я вас не понимаю…

— Я говорю о своих двух сыновьях, — ответила она с грустной улыбкой. — Они умерли от тифа в тридцать втором году. Я так горевала, до того была бешеная, что меня хотели в сумасшедший дом отдать, даже те, кто по-настоящему меня любил. А теперь я рада. Боль со временем прошла, и теперь я рада за них и спокойна. О, как им хорошо, моим бедным мальчикам, как им хорошо в могиле: земля укрыла их от людей!

Мильтон прижал палец к губам, приказывая ей замолчать. Взял «кольт» и направил на дверь.

— Ваша собака, — шепнул он старухе. — Не нравится мне, как она себя ведет.

Собака во дворе глухо рычала, это хорошо было слышно за ровным шумом дождя. Мильтон приподнялся с лавки, продолжая держать дверь на прицеле.

— Сиди, сиди, — сказала старуха громче обычного. — Я своего пса знаю. Он не опасность учуял, а на самого себя рычит. Это такой пес, который сам себя терпеть не может, всегда терпеть не мог. Я не удивлюсь, если выйду как-нибудь утром во двор и увижу, что он повесился, — сам на себя лапы наложил.

Собака не успокаивалась. Мильтон послушал еще немного, потом положил пистолет и сел. Старуха вернулась в дальний угол кухни.

Неожиданно она с любопытством повернулась к Мильтону и спросила, что он сказал.

— Я молчал.

— А вот и не молчал.

— Не думаю.

— Я старая и не собираюсь доказывать, будто слышу не хуже тебя, двадцатилетнего. Но ты сказал «четыре» и еще что-то. Может, ты сказал «один из тех четырех». Только что, еще и минуты не прошло. Ты о чем-нибудь таком думал, чтоб слово «четыре» там было?