Валерий Вахромеев - Дороги

Проволока предательски зазвенела. Оглянувшись, вижу охранника, направляющегося в мою сторону. Вжимаясь в землю, дополз до угла пустого барака. Спрятался за угол и наблюдаю за охраной. Все тихо. Часовой прошел мимо пустого барака. Я жду, когда он повернет обратно. Сердце бешено стучит в груди, готово выпрыгнуть. Охранник прошел, тихо насвистывая, мимо барака. Легкий ветерок раскачивает сосну, и ее ветви тихо шелестят в вышине.

Охранник отошел далеко, и я, быстро подскочив к двери, открыл ее. Дверь скрипнула, заставив меня еще раз вздрогнуть. И вот она, заветная куча картошки! В темноте тускло сереет на полу барака. Быстро-быстро набиваю картофелинами штаны, карманы, кладу за пазуху в гимнастерку все набил до отказа. Рад бы еще, да некуда. Растолстел, наверное, вдвое и стал похож на толстого запорожца в шароварах. С трудом поднялся с колен. Вышел на улицу и осторожно закрыл за собой дверь.

На улице все тихо. Луна по-прежнему ярко светит, шелестят ветви сосен. В душе у меня ликование, сколько еды я принесу! Но мне предстоит еще обратный путь, путь более трудный и опасный. Осмотрелся кругом. Охранника по близости не видно.

На четвереньках, придерживая ворот гимнастерки, подползаю к дыре в колючей проволоке. Опять осмотрелся часового не видно. Приподнял палкой проволоку и пытаюсь пролезть, да не тут то было. Я так растолстел, что застрял в проеме, зацепившись за колючки. И, вдруг я с ужасом вижу, что охранник уже развернулся и идет в мою сторону! А я, как в мышеловке, застрял под проволокой на открытом месте. Но охранник еще довольно далеко. Сильно рванувшись, слышу треск рвущейся ткани на спине и на коленке. Все вырываюсь из цепких объятий и успеваю спрятаться за колонку. Холодный пот стекает по лбу, не хватает дыхания. Мимо проходит охранник. Он спокоен и тихо насвистывает что то себе под нос. Теперь уже не страшно я в своей зоне. Пронесло! Фигура охранника скрылась за поворотом и я, уже не спеша, поднимаюсь на крыльцо барака.

В бараке тишина да храп уставших за день людей. У печки сидит тот же парень и греет руки. Он равнодушно проводил меня взглядом. Я, дотащившись до нар, стал выгребать картошку отовсюду и тихо складывать на доски. Теперь задача использовать всю добычу в течение этой ночи, так как хранить картошку негде в бараке только голые нары. Если немцы утром обнаружат картошку, последует наказание. Беру несколько картофелин, сажусь у печки и режу их на кружочки. Режу, не очищая, прикладываю к раскаленной железной трубе печи. Картошка шипит, румянится и сама отваливается от печки по мере поджаривания. Сосед с удивлением наблюдает за моими действиями. В его широко раскрытых глазах вопрос, откуда столько картошки? А картошка шипит и падает на пол ароматными кружочками. Приглашаю и его принять участие в пиршестве. Долго мы сидели у печки и все ели и ели картошку, думали, что не насытимся. Но всему приходит конец. Животы наши раздулись, мучительно хотелось пить. Но нужно было дожарить всю картошку, и мы растопили печку докрасна. Жареная картошка отлетала и сыпалась на пол. Мы все подобрали, завернули в тряпки и разложили по карманам шинелей.

Под утро от картошки тошнота подкатывает к горлу, болят животы. Стали с жадностью пить воду, но облегчения это не принесло, только еще больше позывы к рвоте. Мой напарник сумел облегчиться. Уже рассвело, и скоро нас погонят на работы. С туго набитым животом встал в строй. Полегчало только в пути, когда содержимое желудка немного растряслось. Этот урок мне надолго запомнился. Больше я не рисковал жизнью ради временного утоления голода.

Сегодня мне исполнилось двадцать лет… Ровно в шесть часов утра в наш барак вбежал немецкий солдат с палкой в руке. «Aufstehen!» «Встать!» И его палка обрушилась на спящих людей. В бараке все сразу зашевелились, инстинктивно защищая руками головы от ударов. Это был «Собака».

Всем охранникам в лагере военнопленные давали соответствующие их характеру клички. Большинству из них мы давали неблагозвучные, но очень точные и характерные прозвища. Например, одного прозвали «Пердун» (да простят меня строгие блюстители нравственности — что было, то было). Он выделялся среди аккуратных и подтянутых сослуживцев небрежностью в одежде. Форма на нем висела мешком, пилотка была натянута на уши. Был он среднего роста, белобрысый. Как бы выгоревшие ресницы дополняли бессмысленные и, даже глуповатые, серые глаза. Но главное, он постоянно производил очень неблагозвучные рулады. Его не стесняло даже присутствие рядом женщин. Возможно, в Германии это не считается зазорным, исходя из медицинских соображений. Нам же, «варварам», какими считали нас немцы, было странно постоянно слышать такие звуки. У нас это считается неприличным. К нашей радости «Пердуна» вскоре отправили на передовую. В окопах его талантам наверное, нашлось применение. Самое удачное место!