Юрий Левин - Схватка

Снова утренний воздух прорезал паровозный гудок. Он и подсказал: перед открытым местом притормозил, оглядел себя. Достал иголку с ниткой и прихватил кое-как гимнастерку.

Привокзальная площадь гудела — истинный муравейник. Всякий люд здесь мельтешил: женщины с детьми на руках, ребятишки самых разных калибров, но одинаково тощие, бледные, мужики с узлами да котомками и военные — их больше всего было.

Емельян нырнул в толпу и облегченно вздохнул. Куда-то улетучился страх, который неотступно гнался за ним, окончательно исчезли из головы и сарай, и допросы. Все прошлое вытеснила новая забота: как уехать?

И эта проблема решилась неожиданно быстро сама собой: толкнулся на перрон — и прямиком к вагонам-теплушкам, у которых толпились бойцы.

— Куревом богат? — Усольцев вплотную подошел к бойцу с белесыми усами.

— Ну, имеется махра, — ответил тот и в упор посмотрел на Емельяна.

— Моршанская?

— Она самая, — боец снова пристально взглянул на Усольцева. — Ты, брат, здорово помят... И гимнастерку будто корова жевала...

Только сейчас Емельян понял, что вид-то у него и в самом деле сомнительный: гимнастерка, хотя и залатана, но все равно видно, что разодрана. И решил он шуткой-небылицей отделаться:

— Двуногая телка полоснула, отпускать не хотела.

— Сильна баба, — улыбнулся боец. — Держи махру, проказник...

— А едем-то куда? — спросил Усольцев, скручивая цигарку.

— В рай, брат, несемся. Разве не знаешь? А ты-то сам откуда утек и куда собрался?

— В тот самый рай — куда и вся наша братия.

— Значит, по пути...

По платформе прокатилась зычная команда: «По вагонам!» Усатый боец подтянул Усольцева за руку.

Вскочил Усольцев в вагон-теплушку и сразу почувствовал себя неуютно. Кто он здесь? Чужак. Все вон устраиваются на свои места, расстилают на соломе шинели, под головы кладут вещмешки, а у него — ничегошеньки нет...

— Эй, проказник, — вдруг услышал Емельян знакомый голос, — седай-ка рядом, покалякаем про рай.

— Это можно, — и Усольцев примостился на краешке шинели, которую расстелил его новый знакомый.

— Ну как, удобно?

— По-райски! — ответил Усольцев и, повернувшись лицом к соседу, тихо сказал: — Не ваш я... Из другой части... Свою потерял...

— Как потерял? — тоже шепотом спросил боец.

— Долго сказывать... Буду с вами... Мне на фронт надо...

— А ты там еще не бывал?

— С первого дня на передке, — ответил Усольцев и, подняв до подбородка гимнастерку вместе с рубахой, показал грудь.

— Ого-го! — удивился боец.

— Фрицева металлургия во мне уже побывала... Отомстить надо!

— Надо... Надо, — скороговоркой пробормотал боец.

— Укажи мне твоего командира, — попросил соседа Усольцев. — Представиться должен.

— Отделенного или взводного? Нет, лучше ротного, он фронтовик, человек с понятием.

— Мне такой и нужен.

— Пока лежи... На первой же остановке оформим это дело.

Соснуть бы Усольцеву, все-таки ночь в тревоге прошла, но сон не брал его, теперь жил мыслью о встрече с ротным командиром: как получше объяснить свое положение?..

— Зовут-то тебя как? — спросил Усольцев соседа и назвал свое имя и фамилию.

— Захар Нечаев, а по батюшке Иванович.

— Из каких краев родом?

— Шадринск слыхал?

— Как не слыхал. Значит, гусь шадринский.

— Во-во, он самый.

— Воевал?

— Нет, новобранец... Не довелось еще...

— Не тужи, повоюешь... Вон куда немец допер, аж до Сталинграда. А по какой причине засиделся в тылу, ты, Захар, вроде моих годов?

— Пожалели, видать, мою женку.

— При чем она?

— В сороковом, в феврале двойню родила. Ну, а в мае сорок первого повторила.

— Еще двойню? — удивился Усольцев.

— Угадал, двух девчонок опять же!

— Ну ты мастер!

— Как умею, так и брею.

Оба рассмеялись.

Вагон безмолвствовал. Слышен был только легкий храп да стук колес. А Захару с Емельяном не спалось.

— Скажи-ка, Емельян, можно ли выжить на этой войне? — вдруг спросил Захар.

— Как тебе сказать... — растерялся Емельян.

— Говори как есть, — приподнялся Захар. — Как мыслишь!

— Я вот выжил...

— Так война ж не кончена... Обратно туда катишь... Понимаешь, я не за себя. Жаль женку: четверо на руках — и все девки. Как она без меня?..

— А мы попросим фрица не целиться в тебя.

— Серьезно спрашиваю, а ты насмехаешься.

— Не всякая пуля в кость да мясо, иная и в поле, — вспомнил пословицу Емельян. Он удивлялся собственному балагурству: глушил им тревогу из-за неопределенности своего положения...