Василий Оглоблин - Кукушкины слезы

— Очухаются в городе скоро, уходить надо подальше, — решительно заявил Егоров, посмотрев на съежившегося, угрюмо молчавшего сибиряка.

— Теперича пожевать бы чего-нибудь не мешало, — вскинул он понуро опущенную голову. — Эх, краюху бы аржаную, тепленькую да сольцой присыпанную, во как мутит все в середке.

— Не дразни себя. Знаешь же, что пожевать нечего. Вот оглядимся немного — добудем где-то еды. Вставай, пошли!

— Куда пойдем?

— А вон туда. Небо светлеет, и заря занимается. Путь у нас с тобой один — на восток.

— Айда на восток.

Побродив по унылей заболоченной низине, они вышли на узкую, выложенную крупным булыжником, дорогу и зашагали к темнеющему на горизонте лесу. Светлела, растекаясь все шире и шире, малиновая полоска зари. Алексей, шел впереди спорым шагом, рассматривая местность, подолгу останавливал взгляд на затопленных синим весенним разловодьем жидких рощицах, тоскливо смотрел на звонкий и пенистый, ускользающий в лощинку ручей. И то ли от ощущения буйного весеннего пробуждения, то ли от сознания того, что земля эта чужая, ручьи и рощицы чужие, и даже сам воздух, настоянный на острых запахах прели, влаги и хмельного брожения соковицы, чужой, у Алексея Егорова с такой необъяснимо великой силой проснулась тоска по родной земле, так заныло и защемило сердце, что стало тяжело дышать и смотреть вокруг.

Он зло ускорял шаг, и рослый, здоровый сибиряк едва успевал за ним.

Взошло солнце, и заметно потеплело. Алексей предложил:

— Давай, дружок, ополоснемся в ручье, грязь и кровь чужую смоем.

— Давай, — охотно согласился сибиряк.

И они впервые за все это время пристально посмотрели друг на друга.

— Паря, а ведь на тебе лица нет! — воскликнул сибиряк, и Егоров увидел, как побледнело его лицо, а зубы начали выбивать мелкую частую дробь. — Ты посмотри, сколь на тебе крови!

— А ты посмотри, сколько на тебе...

Егоров все пристальнее всматривался в его лицо, прислушивался к его раскатистому юношескому баску и убеждался в том, что он сильно напоминал ему кого-то.

— Послушай, браток, а как твоя фамилия, а то идем, идем вместе...

— Моя-то? Кислицын прозывался от рождения. А чо?

— Кислицын?

— Ага. А чо?

— А у меня помкомвзвода был Кислицын, сержант Кислицын.

— А чо удивляться? Ежели был сибиряк, то у нас пол-Сибири Кислицыны, ага, а как звали-то твово сержанта?

— Сережа Кислицын.

— Гляди-ко. А у меня старший братан Серегой прозывался. На два года старше меня. В парашютистах служил. В Сухиничах.

Егоров обнял парня за плечи:

— То и был твой старший брат у меня помощником, Сережа Кислицын. Дружили мы с ним. Боевой был парень. Погиб он на моих глазах...

Оба надолго замолчали. Слова тут не понадобились.

И только теперь, очнувшись и пытливо вглядываясь друг в друга, они оба поняли, какую страшную ночь пережили, и только теперь им стало по-настоящему страшно. Их колотил, сотрясал нервный озноб.

— А ведь мы с того света выцарапались, — прохрипел Кислицын.

Но слабость была минутной, и Егоров уже стряхнул ее.

— А ты, дружок, не думай об этом, забыть старайся, будто приснилось тебе.

Они спустились к бурлящему пенистому ручью, пристроились половчее и умылись, а Кислицын все не унимался:

— А комиссар-то, бедолага, даже не ойкнул, не застонал, руки на груди скрестил и голову высоко поднял, а...

— Человеком он был, истинным русским.

Кислицын задумался, спросил нетерпеливо:

— Что теперя делать-то станем?

— К своим пойдем, воевать, Вася, будем.

— Ага, воевать. Я теперича ух как зло воевать стану. Я им буду глотки зубами рвать, мне и за Серегу еще расквитаться надо. А как же... Больше уж в вагон не попадусь...

Когда, умывшись, выходили на дорогу, Егорова осенило: лучшего места для сна не сыскать, чем бетонная труба под шоссе. Сюда вряд ли кто заглянет. Труба была овальная, словно арка; по дну ее тек ручеек, мутный, тенистый, пропахший карболкой и известью, на окрайках же было сухо. Солнечные лучи еле-еле заглядывали в нее, и в глубине притаился сырой мрак подземелья.

— Вот тут, Вася, мы и переднюем, — указал Егоров на трубу.

Они, пригибаясь, влезли в этот удобный схрон, вытянулись на влажном песке, тесно прижались друг к другу.

— Алеша, а ты расскажи мне про братана, про Сережу, а?

— Потом, потом, у нас будет еще время.

— Ладно...

Они уснули крепким сном измученных людей. Чахлый ручьишко жадно ловил первые острые лучи поднимающегося над землей солнца, преломлял их в мутных каплях и брызгал на лица спящих радужными бликами.