Однако наступающий противник залег в укрытиях. Пехотинцы взяли передышку. Но не танкисты. Оба средних танка русских продолжали наступать. Они как раз вышли на относительно ровный участок, перед самыми траншеями третьей роты, роты Паульберга, которая клинообразно окаймляла вершину Лысой Горы слева. Воспользовавшись отсутствием рытвин и воронок, машины набрали полный ход. Лязгая гусеницами, танк надвигался прямо на позицию, откуда вело огонь отделение Барневица.
Отто увидел, как побелело лицо Шульца. Животный страх захлестнул его. Он присел на корточки, вжавшись в земляное дно траншеи.
— Встать, рядовой Шульц!…
Обер-фельдфебель вырос возле него и с силой ткнул дулом своего «шмайсера» прямо в лоб Шульца. Его голова послушно стукнулась о стенку. Но сам он оставался недвижим. Он словно остолбенел от страха.
— Рядовой Шульц!… Это приказ!…
Обер-фельдфебель передернул затвор. Слюна слетала с его перекошенного рта. Отто десятки раз видел такую картину. Он прекрасно знал, чем это должно закончиться. Тело его сработало машинально, опередив сознательное принятие решения. Отто выбросил руку вниз. Он ухватил Шульца за грудки и разом, одним движением, выдернул его со дна траншеи в стоячее положение. Лицо того было совершенно обескуражено, испарина пота крупными каплями выступала на мертвенно-бледной коже. Губы что-то шептали, разобрать можно было что-то про танк. Правой рукой, сжимавшей цевье «шмайсера», Отто ударил Шульца в зубы. Он бил почти без замаха, но получилось достаточно сильно. Кровь хлынула из разбитого рта, тут же приведя Шульца в порядок.
— Я присмотрю за ним, герр обер-фельдфебель! — рявкнул Отто, притискивая Шульца к брустверу. Тот ничего не ответил и стремительно двинулся по траншее дальше. Его взгляд в этот момент красноречивее любых слов сказал Отто, что он собирался сделать. Это был взгляд голодной гиены, у которой из-под самого носа забрали кусок свежего мяса.
Следом в траншее появился Хайгрубер.
— Приказ ротного! Пропустить танк! — кричал он, пробираясь вперед и отталкивая мешкавших солдат.
— Скорее, рассредоточиться по флангам! — подгонял посыльный. Его рост и комплекция помогали без труда «организовать» ускоренное передвижение отделения. Но от пуль и осколков укрыться было труднее. Видимо, он сильно высунулся из окопа. Танковый пулемет как раз вовсю работал по позиции третьего отделения. Расчищал себе дорогу. Крик Хайгрубера оборвался на полуслове. Пуля вошла ему в левое ухо и вышла справа из шеи, снеся всю нижнюю челюсть. Безобразное месиво, только что бывшее лицом Хайгрубера, мелькнуло под сапогами Отто, когда он, пригнувшись, толкая в спину Шульца, бежал в правую сторону траншеи. Он исполнял приказ ротного. Только что Хайгрубер выкрикивал его своим зычным голосиной. А теперь у него не было ни рта, ни голоса. Но тело его еще продолжало жить, и в развороченной ране, только что бывшей его лицом, пузырилась и булькала красная пена.
Этот Паульберг, как оказалось, не зря протирал штаны в школе в Наполе. Кое-каким тактическим штучкам их научили. А главное, он умел быстро принимать решения и отдавать приказы. Русский танк прошел линию обороны роты, практически не встретив препятствий. Он, охваченный своим наступательным рывком, практически перелетел траншею. Он словно зверь, упоенный победой, выскочил на самую макушку высоты в поисках жертвы, которую надо добить. Но в этом и была ошибка танкистов. Оборонительные позиции батальона опоясывали вершину высоты в один эшелон. Рота, по приказу Паульберга разомкнувшись перед наступающим танком, словно сама освободила путь для наступления. Но пехота противника не поддержала танкистов. Они почему-то не шли в атаку.
Как только танк пересек траншею, Отто и его товарищи вновь заняли свои позиции. В этом был план ротного: пропустить машину себе в тыл, а затем захлопнуть дверцы ловушки.
Ротный что-то прокричал со своего фланга. Но в лязгающем грохоте ворочающейся рядом стальной громадины Отто не мог разобрать приказа командира. Ужас, который сковал Шульца несколько секунд назад, поневоле передался Отто и другим солдатам. Один вид этой передвигающейся махины в такой близи подавлял сознание, наполняя нутро животным страхом.
Вдруг двое штрафников вскарабкались на бруствер траншеи. Оба, один за другим, метнули по две гранаты. Значит, лейтенант приказал подбить этот танк. Целили в баки. Но ни один бросок не оказался точным. Одним из смельчаков оказался Вильде, щупленький, неоперившийся юнец из первого отделения. Он явно переоценил свои силы. Гранаты бросил поспешно, толком не прицелившись и тут же уткнувшись в землю. Два взрыва, один за другим, громыхнули слева и справа, не долетев до машины метров трех.
Читать дальше
Гляжу на фотографии-
Остались две: сидит на стуле пионер,
Худой, в штанах коротких,
Значок и галстук в петлице.
На другой – уже он юноша, в рубашке,
Белой с коротким рукавом
И чубчиком тех предвоенных лет
Был призван в восемнадцать лет, прошел учебку,
Попал в тюрьму на 10 лет за самоволку,
Затем на фронт, в штрафную роту,
В сорок третьем, августе, под Прохоровку,
На Курскую дугу
Августа шестнадцатого дня,
Как мог, отметил день рожденья.
А двадцатого уже убит в бою
При взятии села Казачье
Над ним Гамаюн свои крылья расправила,
И печаль той похоронки пронеслась в небесах.
Напрасно мама ждала, не верила.
Хотя и дважды был ответ: убит и похоронен
А где, когда, земля ли есть под ним,
Покрыт ли памятником иль безымянен –
Ведь был он штрафником…
Прошло немало лет – семьдесят и еще пять…
,..Братская могла вся в цветах,
Ограда, памятник, как полагается, солдат на нем.
На камне сером 120 имен,
И он средь павших тоже есть…
Неподалеку новый храм, внутри него
Под потолок на стенах в золоте застыли тысячи имен
И он средь них на букву «Т» указан,
А также вся его штрафная рота…
В сей храм поток людей не только в памятные дни;
В ненастье даже - тепло и свет свечей,
Как праздничный салют, мерцанием Победы
Полки героев озаряет на их последнем воинском параде –
Страна и Вера помнят всех и почести одни на всех
Иду в рядах Бессмертного полка на День Победы.
К фотографии его я подписал:
Штрафная рота, Курская дуга, август, 1943.
Мои соседи читали это про себя, глазам не веря,
И взгляды отводя –
Ведь кругом героев строгие портреты,
Парадные мундиры,
Награды боевые.
И кто-то даже вслух сказал: «А не боитесь Вы?»
Я не ответил и молча нес его портрет
И если бы еще спросили, сказал бы просто:
«В России слава мертвых на войне – одна на всех!»