Этой стеной была ударная сила встречной пули. Но все равно, наступающих было слишком много.
В поддержку атаки вступили танки. Вначале они словно раздумывали: начинать наступление или нет. Но успешное начало броска пехотинцев словно убедило танкистов. Две машины — средние танки русских, — с диагональным промежутком метров в двадцать, двигались прямо на траншею, где находился Отто. Вот они уже обогнали атакующую цепь своей пехоты. Пехотинцам приходилось несладко. Наступать требовалось в гору, первые секунды прилива сил, вызванные остервенелым воодушевлением, сменились отчаянной злобой. Эта злоба застыла на лицах, которые Отто вылавливал в прицел своего «шмайсера». Он стрелял одиночными. На таком расстоянии автомат был не так эффективен. Другое дело — ближний бой. Скорее всего, не избежать и рукопашной.
Расстояние между ними и русскими пехотинцами сократилось уже до трехсот метров. Искаженные выражения запачканных копотью и грязью лиц наступающих уже стали хорошо видны. Танки, поливая позиции роты из своих пулеметных бойниц, приближались еще стремительнее. Наступающие начали сбиваться в группы в фарватере машин. Они делали это скорее поневоле, инстинктивно искали укрытия. Броня танков становилась стальным заслоном, оберегающим их от немецких пуль. Они пытались спрятаться от возросшей на подступах к высоте плотности огня.
Хайгрубер, находившийся в цепи обороны третьим по счету от Отто, хрипло выругался.
— Что же там, черт их дери, с пулеметчиками?… — добавил он вслух. — Неужели русские их накрыли?…
Над окопом раздался голос обер-фельдфебеля:
— Приготовить гранаты. К бою — оборонительные!… — кричал он чуть не в ухо каждому, двигаясь по траншее.
— Готовимся к рукопашной!… — подбадривал он, встряхивая каждого, не разбирая в этот момент, где штрафники, а где — уставные.
Стальной стук, тяжелый и мертвенный, неожиданно воскрес из хаоса звуков. Словно вынырнул безнадежно утопший, из самой пучины. В этот миг методичное — точно рельса о рельсу, быстро и зло — звяканье показалось Отто и его товарищам самой сладкой мелодией. Это вновь заработал МГ ротного пулеметного расчета.
Наступающие оказались заложниками своих движущихся укрытий. Позиции батальона были расположены клинообразно, траншеи соединялись под углом. На переднем острие многоугольной линии обороны высоты находились пулеметчики. Танк русских передвигался, словно рыбацкая лодка в шторм — то нырял пушкой вниз, то задирался так, что показывалось днище. Он почти не маневрировал, не сбавлял скорость, отчего машину подбрасывало на буграх и на выходе из ям и воронок. Вдруг он взял влево, прямо на траншею, где находились Отто и его товарищи. Пехотинцы, бежавшие за машиной, вмиг оказались без своей бронированной защиты. Они, стараясь успеть за танком, вышли на правый фланг пулеметного расчета.
У пулеметчиков развернуть свой МГ в сторону русских заняло долю секунды. Очередь, расчерченная трассерами, вошла в группу наступавших. Место для них оказалось очень неудачное. Так называемая «мертвая зона», метрах в двухстах пятидесяти от позиций, мало затронутая снарядами и бомбежкой. Ни воронок, ни ям почти не было, и спрятаться русским было негде.
Кто-то из них успел упасть и по-пластунски полз, пытаясь укрыться в малейшем углублении в земле. Кто-то по инерции бежал вперед. Куски плоти, с кровью и клочьями, вырванными из шинелей, вылетали из них, словно пух из разорванной подушки. Пули методично находили их, и бегущих, и падающих. Затаившихся или попросту мертвых, лежащих ничком на земле, очередь продолжала кромсать, мешая все в серо-бурую массу
Одному из солдат, в шинели на вырост, очередь прошила плечо. Отто видел, как его руку оторвало от ключицы вместе с серым сукном рукава. Именно вырвало, как будто капризный ребенок покалечил своего игрушечного солдатика. Он и был похож на игрушечного — маленький, с темно-коричневой лысой головой, без пилотки и каски. Он с застывшим от боли лицом пробежал еще несколько шагов. Из его дымящегося плеча торчала кость. Она была ослепительно белая, и именно такая, какие рисуют на пиратском флаге — с двумя округлыми набалдашниками на конце. Он упал, точно споткнулся, и несколько секунд истошно кричал так, что крик его перекрывал звуки боя, и все эти секунды, пока он не затих, Отто видел, как кость ковыряет и роет землю, словно палка-копалка.
Пулеметчики явно увлеклись добиванием русских. Им не следовало так увлекаться. Пока они кромсали пехоту, тяжелый танк всадил один за другим два снаряда, прямиком в пулеметное гнездо. От расчета ничего не осталось.
Читать дальше
Гляжу на фотографии-
Остались две: сидит на стуле пионер,
Худой, в штанах коротких,
Значок и галстук в петлице.
На другой – уже он юноша, в рубашке,
Белой с коротким рукавом
И чубчиком тех предвоенных лет
Был призван в восемнадцать лет, прошел учебку,
Попал в тюрьму на 10 лет за самоволку,
Затем на фронт, в штрафную роту,
В сорок третьем, августе, под Прохоровку,
На Курскую дугу
Августа шестнадцатого дня,
Как мог, отметил день рожденья.
А двадцатого уже убит в бою
При взятии села Казачье
Над ним Гамаюн свои крылья расправила,
И печаль той похоронки пронеслась в небесах.
Напрасно мама ждала, не верила.
Хотя и дважды был ответ: убит и похоронен
А где, когда, земля ли есть под ним,
Покрыт ли памятником иль безымянен –
Ведь был он штрафником…
Прошло немало лет – семьдесят и еще пять…
,..Братская могла вся в цветах,
Ограда, памятник, как полагается, солдат на нем.
На камне сером 120 имен,
И он средь павших тоже есть…
Неподалеку новый храм, внутри него
Под потолок на стенах в золоте застыли тысячи имен
И он средь них на букву «Т» указан,
А также вся его штрафная рота…
В сей храм поток людей не только в памятные дни;
В ненастье даже - тепло и свет свечей,
Как праздничный салют, мерцанием Победы
Полки героев озаряет на их последнем воинском параде –
Страна и Вера помнят всех и почести одни на всех
Иду в рядах Бессмертного полка на День Победы.
К фотографии его я подписал:
Штрафная рота, Курская дуга, август, 1943.
Мои соседи читали это про себя, глазам не веря,
И взгляды отводя –
Ведь кругом героев строгие портреты,
Парадные мундиры,
Награды боевые.
И кто-то даже вслух сказал: «А не боитесь Вы?»
Я не ответил и молча нес его портрет
И если бы еще спросили, сказал бы просто:
«В России слава мертвых на войне – одна на всех!»