Вальтер Горриш - Звучащий след

Взгляд мой отыскал на другом берегу бухты маленький крестьянский дом у подножия горы. Правда, я видел лишь его крышу, самый дом был скрыт от меня цветущими деревьями.

Передо мной расстилались ослепительно белые, девственно чистые дюны. Мне понадобилось выйти. Я стал у ограды и вдруг заметил за нею следы эспадрилий — плетеных туфель, какие обычно носят крестьяне в этих местах. На песке ясно отпечатались веревочные подошвы. Само по себе это открытие не имело бы никакого значения — если бы следы не обрывались против нашего барака. Следовательно, человек, обутый в эспадрильи, приходил с какой-то определенной целью и именно сюда.

Я двинулся вдоль колючей проволоки, по следам, и они вскоре привели меня к песчаному холму. Дальше можно было не ходить: отсюда было хорошо видно, куда они ведут, — к единственному в этих местах селению; правда, я различал только крыши домов. Я повернул назад. Начиная от лагеря по песчаной равнине тянулся рядом с моим еще один след. Отпечатки левой ноги были очень отчетливы, следы правой, наоборот, почти терялись в песке. Они обрывались возле следов, которые я заметил раньше. Неодинаковые отпечатки ног навели меня на мысль, что это был хромой, то есть Мюллер. Значит, не кто иной, как он, встречался с крестьянином из селения.

Я на минуту остановился, напряженно размышляя. Откуда взялись чай и печенье, которые я получал? И каким образом Ахим доставал кофе по твердым ценам, как он заверил меня вчера? Все это были вопросы, живо меня интересовавшие. Мне также пришли на память слова, которые я до сих пор считал плодом моего лихорадочного бреда. Я принял решение, показавшееся мне очень умным.

Спокойно, как ни в чем не бывало вернулся я на свое место возле барака.

Позади меня, возле узкой стены барака, грелись на утреннем солнце заключенные, а неподалеку, на гребне дюны сидел Ахим. Увлеченный своей идеей, он трудился над куском жести, сооружая печку для варки кофе.

— Эй, доктор! — крикнул я.

Ахим моментально поднял голову. Остальные спокойно лежали на своих местах.

— У тебя же вместо ящика получается цилиндр, — продолжал я самым невинным тоном. — Возьми планку и выгни по ней края.

Он последовал моему совету, но делал все невероятно смешно и неловко — еще одно доказательство того, что я не фантазировал во время болезни. Но с чего бы я стал выдирать ему глаза, как утверждал Мюллер? Я внимательно разглядывал его, словно ожидая, что в любую минуту он может измениться и я увижу перед собой другого Ахима. Однако, за исключением того, что он был на редкость неловок в своей работе, я не заметил в нем ничего нового. То был прежний, хорошо мне знакомый Ахим. Мюллер с его ночным свиданием и мятежными речами казался куда более подозрительным, чем этот доктор, которому даже не приходило в голову извлечь выгоду из своей профессии. Ясное дело, Ахим иногда тоже выходил ночью, но что с того? Это была обычная ночная «прогулка» обитателей барака.

Остаток дня прошел без каких-либо примечательных событий. Я все время лежал под тентом и дремал. Вот уже месяц, как дома не получают от меня вестей.

Да ладно, скоро мое заключение кончится и я смогу все рассказать им сам, смогу опять есть с настоящей тарелки, спать в настоящей кровати и пользоваться горячей водой для бритья. Однако мне было бы приятнее вернуться домой славным воином, может быть, даже с наградой, а еще того лучше — с перевязанной головой: ведь после такого долгого отсутствия Эрна, конечно, ждет героя.

Ужасающий вой заставил меня вскочить. Окруженный толпой любопытных, на земле лежал навзничь какой-то человек. Другой, упершись коленом в грудь орущего, пытался плоскогубцами вырвать ему зуб.

Подобные вещи я воспринимал очень болезненно; лучше уж дизентерия или легкое ранение. Я повернулся на другой бок. Какая глупость! Желать ранения лишь для того, чтобы девушка могла сказать: «Мой был на фронте!» Нет, награда все-таки лучше. Орден не причиняет боли, он только позвякивает на груди.

Досадуя на свои ребяческие фантазии, я пытался заснуть. Но в моих мыслях снова появился крючок, за который я зацепился. Если бы Мюллер так забавно не волочил ногу, все было бы хорошо. До сих пор я знал, чего хочу. Подальше от этих людей, которые уже одной ногой стоят на эшафоте, а ведут себя так, словно они о двенадцати головах.

Неизменное спокойствие, с каким они шли навстречу всем опасностям, глубоко возмущало меня, и вся их деятельность казалась мне совершенно бессмысленной.