Владимир Рыбин - Непобежденные

Ночь прошла в суматошной подготовке к тому, что ожидалось наутро. Похоронить убитых, эвакуировать раненых, накормить тех счастливцев, кого пока что миновали пули и осколки, доставить боеприпасы. Некому было сделать все это, кроме тех же бойцов. И надо было как следует закопаться в землю, и надо хоть немного, хоть чуточку отключиться в дерганой дремоте. А ночь коротка в эту летнюю пору, и вся надежда на то, что она коротка будет также и для противника.

Белобрысая санитарка чуть не плакала, уговаривая Зародова отправиться в медпункт, а он чуть не ругался из-за того, что она крутится тут, не дает перед боем отдохнуть по-человечески. И Коркин надоел тем же. Ну да с Коркиным объясниться проще…

Голова не очень болела, только время от времени смутно становилось перед глазами, что Зародов относил на счет контузии, а контузия, как известно, одинаково проходит, что в окопе, что в медпункте. Единственное, с чем пришлось согласиться, это побыть временно за второго номера у пулемета.

Если бы Коркин знал, какую муку он выспорил для себя. Впрочем, мучиться ему не пришлось. На другой день в мгновение раздавил его вместе с пулеметом вывернувшийся откуда-то танк. Бой шел, снаряды рвались непрерывно, танки ревели, которых тюкали да тюкали бронебойщики из своих странных ружей. В грохоте и не расслышал Зародов близкого гула. Вдруг пахнуло машинной гарью, вскинулся он, да уж поздно: прошла гусеница в полуметре, как раз по пулемету, по Коркину. Не развернулся танк, а то бы и Зародову там быть. Заорал он, будто криком можно было помочь, вскочил на нош, не зная, что предпринять: ни противотанковой гранаты, ни даже простой бутылки с горючкой у него не было. Танк плюнул ему в лицо горячим смрадом выхлопных труб, перевалил через воронку. И тогда, не зная еще, зачем он это делает, Зародов вцепился в крюки на корме, запрыгнул на жалюзи. Запрыгнул. А что дальше? Руками пушку не отвернешь, как гусю голову.

А танк пер напрямую, не останавливался, словно вся задача его в том и состояла, чтобы проехать как можно дальше. На башне сзади висели запасные траки, какие-то тюки, за которые можно было держаться, не свалиться. Но не покататься же он сюда забрался, вспомнил, что если закрыть жалюзи, то мотор может заглохнуть. Он распластался на решетках, подумав, что если танк остановить, то его поймает на прицел кто-нибудь из бронебойщиков. Но щелей было много, все никак не закрывались. Тогда он сообразил, что делать. Стянул гимнастерку, пробрался сбоку от башни и набросил гимнастерку на смотровые щели. Танк дернулся вправо-влево, чуть не сбросив Ивана, и резко встал. Никто по танку не стрелял.

Внутри, под броней, слышно, загундосили голоса. Взахлеб рванул пулемет, стреляя неизвестно куда, крутнулась башня, чуть не придавив Ивана. А потом услышал он, как загремел наверху люк. И тут Иван вспомнил о гранате, единственном своем оружии. Он, собственно, о ней и не забывал, — все время напоминала о себе, оттягивая карман, вдавливаясь в ляжку. Он просто не думал о ней. — Что простая граната против танка. Но теперь, когда немцы собирались вылезти, она могла очень даже пригодиться. Придерживая гимнастерку одной рукой, он вынул гранату, зубами вырвал чеку, и как только люк приоткрылся, просунул туда руку с гранатой и разжал пальцы. Загремело внутри, затукало, крики послышались, истошный визг и… жахнуло. И мотор сразу заглох, словно его тоже достало осколками. Иван подергал люк, — закрыто изнутри, — встал во весь рост, оглядываясь, — кто тут где? И в этот момент пулеметная очередь — чужая ли, своя ли? — дробно ударила по башне, сбросила Ивана вниз, в колючую равнину кустов…

— Сил моих больше нету! Разве можно таким бугаем отъедаться?!.

Иван открыл глаза, увидел над собой плачущую белобрысую санитарку.

— Очнулся?! — заулыбалась она, и слезы на ее щеках внезапно из знака горести превратились в знак радости. — Я так и знала! Вон, какой здоровый, разве не выдержит?!.

— Чего… ревешь? — с трудом выговорил он, пытаясь подняться.

— Так мне же тебя не дотащить.

— Ты помоги встать, а там я… — Он приподнялся и снова лег: закружилась голова. — Ноги-то целы?

— Ноги целы…

— Значит, дойду.

— Как же дойдешь?! Голова у тебя, да рука вот, и бок…

Левую руку он совсем не чувствовал, будто ее и не было. А бок жгло нестерпимо, хотелось согнуться.

— Кость перебило?

— Цела кость, цела!…

— Ну, спасибо. Помоги встать.

Ноги ничего, держали, не подкашивались. Только в голове все кружилось, кружилось. Он оглядел темнеющее небо, в котором не видно было ни одного самолета, спросил: