Владимир Рыбин - Непобежденные

— Теперь давай, — сказал он шоферу, выпрямляясь, усаживаясь удобнее.

Машина резко прибавила скорости, помчалась вверх по пологому склону улицы Ленина, круто свернула на узкий спуск, огибающий Южную бухту. На поворотах «эмку» заносило, но Крылов шофера не сдерживал. В душе его не переставало звучать что-то вроде ликующей мелодии. Он знал, откуда это в нем: от той утренней минуты, когда один из корреспондентов московской газеты, которые последнее время зачастили в штарм, сказал, что статья, подводящая итоги двухмесячной обороны Севастополя, четыре дня назад опубликована в «Красной звезде». Это была первая его публикация в центральной прессе. Но не сама публикация особенно обрадовала, а то, что под ней стоит подпись — «Н.Крылов». Он надеялся, что статью увидит его жена, о которой ничего не знал с того самого дня, как она с детьми спешно эвакуировалась из пограничного района. Увидит, узнает, что он жив и где воюет.

«Что с ними? — со сладкой печалью думал Крылов о семье. — Живы ли? Не раскидала ли их горячка эвакуации?»

Снова болью в сердце прошло воспоминание о женщинах, научившихся спокойно реагировать на разрывы снарядов. Выдержка, достойная славы? Не хотел бы он такой судьбы для своей Настеньки. Но кто на войне выбирает свою судьбу? Знал он, что если жена жива, то, несомненно, самым активным образом участвует в общем деле. Тут Крылов за нее не беспокоился. В страдании человек часто бывает одинок. Но не бывает одиночества при общей беде, при стихийном бедствии, например, или, как теперь, на войне. Ничто не объединяет так, как общее страдание.

До войны думалось иначе: когда у человека много радости, он ищет, с кем бы поделиться, а когда много горя, — замыкается, озлобляется, становится недоверчивым и подозрительным. Теперь убедился: дело не в самих радости или горе, дело в природной общности людской. Сколько горя в Севастополе! Но такого единства устремлений, такой готовности к самопожертвованию, даже, можно сказать, радостной готовности, он не видел нигде. Да и не предполагал, что такое может быть. Что это? На миру и смерть красна? Нет, это нечто большее. Это полное осознание человеком своего места, в общем строю, когда из древних глубин подсознания всплывает ощущение величия своей принадлежности к племени, роду, к народу своему. Человечество поднялось на могучих крыльях общности, умения осознавать себя частью великого целого, где радость на всех и горе на всех. И если радость ни к чему не обязывает, в радости люди беспечно разлетаются, как мотыльки, то общая беда заставляет каждого забыть о своей самости и стремиться к слиянию в единое целое…

Крылов поерзал на сидении и подумал, что мысли эти, должно быть, от командарма, нередко за ночным чаем отвлекающего штабников от монотонности дум такими вот рассуждениями. Прежде считал Крылов, что командарму все равно, что говорить, лишь бы освежить людям мозги, зациклившиеся в монотонности забот. А теперь подумалось о самоцельности этих рассуждений.

«Вот и вчера, — вспомнил Крылов. — Что же было вчера? Ах да, спорили с Львом Толстым».

Он улыбнулся этой своей мысли. Но командарм так именно и выразился: «Приходится спорить с самим Львом Толстым». А началось все с того, что Петров увидел у своего адъютанта всем в штабе знакомый томик «Войны и мира». До декабрьских боев эта книга ходила по рукам. Она да еще «Севастопольские рассказы» Льва Толстого, да «Севастопольская страда» Сергеева-Ценского. А с середины декабря стало не до книг.

«Надежный признак стабильности обстановки» — улыбнулся Петров и взял у адъютанта из рук книгу.

«Извините, товарищ генерал!» — смутился Кохаров.

«Чего ж извинять? Я и сам порой урываю минуту. Или, думаешь, командующему читать необязательно? »

«Нет, я так не думаю».

«А вот Толстой думает именно так».

Все, кто сидел вчера за тем вечерним чаем, недоуменно уставились на командарма. А он спокойно раскрыл книгу, пролистнул несколько страниц.

«Вот послушайте, что здесь написано: «Не только гения и каких-нибудь качеств, особенных не нужно хорошему полководцу, но, напротив, ему нужно отсутствие самых лучших высших человеческих качеств — любви, поэзии, нежности, пытливого философского сомнения…»

Никого не удивило, что он так легко нашел эту цитату. И прежде Петров вот так сажал в лужу собеседников неожиданными вопросами. Однажды поставил на место какого-то самоуверенного корреспондента, спросив у него, как звали Татьяну Ларину по-отчеству? В другой раз вот так же, за чаем, спросил об Эпаминонде. И когда ему никто толком не ответил, сам рассказал об этом древнегреческом полководце — создателе основного тактического принципа сосредоточения ударных группировок на главном направлении, а заодно повел разговор о полезности для военного человека знаний военной истории.