Владимир Рыбин - Непобежденные

Потом майор вернулся один, снова начал собирать бойцов. Но тут неподалеку рванул снаряд, и майор упал. Вокруг него сразу выросла толпа, послышались жалостливые возгласы, причитания, на разных языках звали санитаров, хотя всем было ясно, что санитары уже не помогут.

Никто не заметил, откуда взялся коренастый круглолицый человек в черной морской шинели со знаками отличия бригадного комиссара. Он так же, как и майор, бесстрашно шел по полю в сопровождении двух краснофлотцев.

— Что за шум? Почему столпились? — спросил спокойно. И это спокойствие его словно бы погасило нервозность бойцов и командиров, бывших рядом.

— Большой начальник убило, большой начальник! — с разных сторон закричали ему.

— Я — военный комиссар восьмой бригады Ефименко, — сказал он. — Вам надлежит быть там, — махнул рукой на холмы, за которыми гремел бой, — а вы все еще топчетесь тут. Отыскал глазами первого же попавшегося лейтенанта. — Собирайте людей, принимайте командование и бегом, бегом туда!…

Когда расступилась толпа, Ефименко увидел лежавшего на снегу майора Текучева, которого комбриг еще утром послал навстречу этому полку, чтобы поскорей вывести его к назначенному рубежу.

— Как же так?! — склонился Ефименко к майору, еще не веря в трагичность случившегося. И обрадовался, увидев, как шевельнулись его губы. Быстро наклонился, разобрал срывающийся шепот:

— Севастополь… Верю…

— Не сдадим. — Он махнул матросам, чтобы несли раненого к машине. И вдруг подумал, что Текучев, наверное, не «верю» сказал, а что-то просил передать своей жене Вере, служившей в санчасти бригады. Он побежал за матросами, чтобы успеть спросить о последнем желании умирающего, но по виду матросов, несущих его, понял, что опоздал. И с неожиданно захлестнувшим его раздражением закричал на какого-то красноармейца, топтавшегося неподалеку и лопотавшего что-то непонятное, властно махнул рукой, требуя следовать за собой, и побежал туда, в сторону грохотавшей передовой, увлекая разрозненные, неспешно бредущие по полю группы людей…

Генерал Петров стоял над картой, расстеленной на столе, опершись о него крепко сжатыми кулаками, неотрывно долго и тяжело всматривался в паутину линий, пятен, надписей, нарисованных овалов и стрел. Он уже понимал, что вернуть утраченные позиции не удастся. 773-й полк, опоздав затемно выйти на рубеж, попал под сильный артобстрел и бомбежку, а затем атакованный танками отступил, из-за чего героически дравшийся второй день 241-й полк капитана Дьякончука оказался в окружении. 40-я кавдивизия и 8-я бригада морской пехоты, как и предписывалось, начав контратаку, напоролись на атаку противника, в ожесточенном встречном бою понесли немалые потери, и задачи, стоявшие перед ними, не выполнили. Углубился вражеский клин и в третьем секторе обороны, здесь немцев остановили лишь у Камышловского оврага, всего в шести километрах от Северной бухты. Угнетали невиданно большие потери: за два дня боев — около трех с половиной тысяч убитых и раненых. Но больше всего тревожило положение с боеприпасами. Еще один день таких боев и орудия замолчат.

— Октябрьский, находясь на Кавказе, кажется, не представляет всей серьезности сложившейся у нас обстановки, — сказал Петров, не оборачиваясь.

Стоявший рядом полковник Крылов никак не отозвался на эту реплику. Он тоже смотрел на карту и тоже тяжело думал, как и куда переместить за ночь подразделения, чтобы отбить завтрашний удар противника, не дать ему продвинуться ни на шаг: в условиях Севастопольского плацдарма и шаг мог стать роковым.

Оба они уже знали, что Жуков и Кулаков отправили очередную телеграмму Октябрьскому с просьбой срочно направить в Севастополь не менее шести тысяч снарядов и десяти тысяч мин. Знали и об ответной телеграмме, в которой сообщалось, что из Новороссийска отправляется транспорт «Чапаев», на котором 15 тысяч снарядов и 27 тысяч мин — весь боезапас, имевшийся на складах Новороссийской базы. Но «Чапаев» должен был прибыть в Севастополь только утром 20 декабря. До его прибытия оставались еще целые сутки, и надо было как-то выстоять, пережить эти сутки.

— Продолжать контратаки пока не можем, — сказал Петров все тем же глухим голосом, словно каждое слово давалось ему с трудом. — Главное сейчас закрепиться на нынешних рубежах. Подготовьте приказ: контратаковать только в случаях прорыва обороны…

Он снова надолго замолчал. Вспомнил вдруг, как Моргунов рассказывал ему об экстренном совещании партийного актива города, на котором было провозглашено: «Все население считать мобилизованным, незамедлительно выполнять все задания по производству и ремонту боевой техники и строительству укреплений…» Тыл. Сказали бы ему до войны, что может существовать такой тыл, не поверил бы. А тут ни растерянности, ни эвакуационных настроений, не тыл, а какой-то неизвестный истории симбиоз — «фронтотыл». Еще две недели назад был достигнут, казалось бы, предел: 200 гранат в день. Что двести гранат для такого фронта! Но как этим гранатам радовались! — Если в тылу, в подземельях спецкомбинатов женщины да подростки делают невозможное, то на передовой сам бог велел делать невозможное. Гранаты получались как бы двойного действия — не только разили врага, но и воодушевляли бойцов. И вот теперь, на этом совещании, говорили о тысяче гранат в день…