Алексей Сквер - Армада

— Ааааа…гыгы…дададада…. Был такой… Эк тебя… ну, заходи — раз пришёл. Чего приехал то?

И, как в той песне — «И тогда я им всё рассказал, и про то, как был на войне». Жаловаться не жаловался. Просто, наслушавшись Вадима, выдал спич, не вдаваясь в ротные дела, о том, что служить-то я готов, но выживать заебало… рапорт на увольнение не писал, потому что бесполезно. Пока он туда-сюда бродить по инстанциям будет, у меня яйца седыми станут. Соберу бабла и съебусь в Москву. Если я уже на троллейбусы готов прыгать, как папуас на стеклянные бусы… хули удивляться? Полковник слушал меня внимательно, как ни странно… кивал там чему-то своему… потом взял мои координаты и, уже выпроводив за дверь, задал только два вопроса:

— А сюда со службы съебался и для храбрости нажрался? Так??

— Не… я сюда по другому… командировка… а тут вот…подумал… и… в общем… совместилось…

— Какую командировку?

Я показал командировочное и пояснил цель визита на дизель. Полковник, врубившись, зачем меня послали, начал ржать.

— Иди… будет тебе перевод, — и закрыл дверь. До меня из-за неё доносилось «Далбаёбыыыы ыыыыыыы… гагагагага» наверно, ещё целый этаж вниз.

Посчитав себя протрезвевшим, поехал на дизель. Зря, конечно. Там в штабе тоже долго ржали, а после сделали ход конём. Оформили по-быстрому 12 бойцов, отсидевших срок и когда-то отправленных именно из Борзи. Вручили их мне с предписанием доставить до штаба Армии в Борзю. Залупался, конечно, но вопрос быстро порешали на уровне Округа, и, пообщавшись с большими дядьками, я понял, что моим мнением особенно никто не интересуется. Вадим ухмыльнулся только да сказал, мол, не дрейфь… эти уже отсидели, и чтоб больше не попасть сюда, ещё месяц шёлковыми будут. Так оно и вышло. 12 пацанов, разучившихся смеяться и строящихся по первой команде, были доставлены мной в Борзю.

Начальник Штаба Армии орал так, что звенели стёкла во всём штабе. Дембельнули их, по-моему, прямо там, в штабе.

Дальше — пьянки, караулы, наряды и боевая на разных направлениях. Комбат пытался со мной поговорить, но после визита в Читу я ненавидел всё, что видел, и залупался сразу и на всё.

Жена больше не писала. По телефону отвечала односложно и ни о чём, стараясь закруглить разговор, толком его не начав.

Потом позвонила мать и сообщила, что я стал отцом. Апрель… все, что накопил (около косаря — собирал, чтобы жене отправить) уебалось в стол.

Я — отец. У меня есть сын…Ванька.

Пишу рапорт на отпуск по рождению сына — меня шлют на хуй, я шлю на хуй в ответ и уже при всех. В голос. Это залупа. Несоответствие не въебали, но дела мои всё хуже. Я на ножах со всем начальством, начиная от ротного и заканчивая комбригом. Сделать со мной ни хуя нельзя. Бойцы вообще шарахаются от меня, как чёрт от ладана. Доходит до того, что я начинаю им подтягивать ремни и за неправильное отдание воинского приветствия в движении дрочить индивидуально. Короче, крыша течёт. Я — самый злой и ебанутый лейтенант, известный всем. Однако, наряду с этим всё же стараюсь не терять уважения к себе.

Водка никого до добра не доводит. Зато даёт возможность, в условиях похмелья, задуматься над тем, как живёшь.

Захожу в казарму перед караулом. Трезв, чист, выбрит — готов заступать на охрану и оборону, так сказать. Служба есть служба, и она начинается с команды самому себе «Отставить стакан!».

Опаньки, мимо, сдерживая рыдания, пылит молодой.

— Масягин…

Боец ускоряется в умывальник, не реагируя на то, что я его окликнул. Прав он или не прав, расстроен или в приподнятом настроении, для меня уже не важно. Важно, что на меня положили хуй прилюдно, причём чем-то там руководствуясь. А я не спортсмен…у меня, когда на меня хуй кладут — коленки прогибаются.

— Масягин, стоять! Ко мне, солдат!!! — сам ору от входа, даже не двинувшись к умывальнику. Если не выйдет, то я войду, и какое бы горе у него ни было, он выхватит пиздюлей. Масягин это знает, и поэтому выходит. Боится, конечно, что уже налетел. Красный, как рак варёный. Носом шмыгает.

— Солдатик. Куда ж ты от меня побежал-то?? Кто обидел такого славного мальчугана?? А ну-к… давай, жалуйся…

Масягин начинает сопеть и отворачиваться. Это плохо. Это его довели издевательствами, и моя издёвка — последняя капля перед истерикой.

С тумбочки доносится:

— Да письмо ему пришло товарищ лейтенант… — Николаев.

— Я тя спрашивал, чучело??

— А чо сразу чучело-то… я это… я ж помочь…

— Взлётку лучше бы отпидарасил, помощник… я тебе место для чистки обуви помогу в порядок привести заодно. А-то, я смотрю, места общего пользования не успевает наряд в порядок приводить, в сортире меня, наверно, сразу инфаркт схватит… прямо над твоим трупом, Николаев… ща, тока вот с Масягиным разберусь.