Иван Днестрянский - Раненый город

Было время, артиллеристы Колоса дневали и ночевали в наших кварталах в готовности на руках выкатить орудие туда, где движется враг. Поутихло — отошли назад и стали на автотягу. Разное оружие — разные масштабы. Мало ли где могла понадобиться пушка?! А со второй декады июля, когда возобновились переговоры о прекращении приднестровского конфликта, ирония судьбы понемногу дошла до того, что они давно не знают, от кого им больше прятаться — от румын или наших приднестровских начальников и комиссий.

Войдя в колосовский двор, вижу весь его расчет, лениво сидящий на обсаженной кустиками лавочке у добротного каменного гаража.

— Что за война была? — спрашивает Колос. — Мы уже коня запрягли — шутка ли, Дука развоевался!

— Ты же слышал, ему вчера бутыля отдали — мины солить. Тары не хватило. Остаток пришлось перекидать!

— В кого?

— Да ни в кого. Обычный идиотский обстрел из гранатометов и подствольников был.

— Я так сначала и подумал. Но вторая часть пьесы слушалась вполне… Короче, достали вы Дукермана, и он сбрендил окончательно!

— Полагаю, так.

— Докладывай, сколько гопников завалено этим идиотизмом?!

— Понятия не имею.

— Так чего ты сюда пришел, если ни черта не знаешь?

— Ешкин свет, Колос, че ты заелся? — это наводчик его говорит. — Он сам с утра двух мулей с пулеметом хрястнул! Ну и жеранул потом за упокой, видишь, глазки масляные! Подшофе только дурак за новостями будет бегать.

— Неужто правда? — Колос настраивается на новую тему.

— Возможно.

— Не скромничай! Куча народу вместе с Джоном видели, как они в рай отошли!

— Долбическая сила! — радостно удивляется заряжающий.

— Вот они тебе пусть и подтверждают! А я говорю, возможно! Вот пощупаю или понюхаю, как завоняются, снова приду к вам, хрястнусь башкой о станину и заору: уничтожил, истинный крест! Помилуй мя, убийцу, господи!

— Не юродствуй, богохульник! Говори, зачем пришел!

— Бесчувственный ты человек, Колос! Попрощаться я пришел. С вами и вашей красавицей тоже!

Демонстративно отворачиваюсь от них и иду к пушке. Протянув руку, касаюсь ладонью ствола с тремя звездочками и знакомых вмятин вверху щита. Возникает щемящее чувство, будто я прощаюсь не с механизмом, а с человеком. В конце июня — начале июля, когда перед нами были румынские танки и мули в любой момент могли перейти в наступление в попытке снова занять город, главная наша надежда была на нее. Само присутствие ее за спинами грело нас и пугало мулей, боявшихся ее железного, огненного плевка! Из страха перед ней они так и не заняли несколько выгодных для них домов. Когда у тебя или у твоих друзей пушка — у тебя все равно как втрое больше друзей и можно удержать позицию, которую при других условиях удержать было бы невозможно…

— Спасибо, красавица, — шепчу я, гладя шершавый ствол.

Возвращаюсь к Колосу и его ребятам.

— Ну что же, хлопцы… До свиданья?!

Колос встает, за ним поднимаются и его парни.

— Да, друг. Ночью уходим. Как воры. Такая нам выпала благодарность… — криво усмехается он. — Как в воду Юрий Саныч глядел. Я было удивлялся, чего он злится и осторожничает, нас обратно в батальон не взял… От разоружения паршивого этого, от его ареста до сих пор опомниться не могу. А в слухи о смерти — не верю. Эх, вмазать бы напоследок по гадам, как Дука… Да ты не грусти! Еще увидимся!

— Ну я пошел.

— А сто грамм?

— Не стоит, ребята, не в них дело.

Отходя, оборачиваюсь и на прощанье машу им рукой. Они лениво и вразброд салютуют в ответ. На обратном пути заскакиваю во двор, где стоял Дука, но никого там не нахожу. И вот уже наш дом.

Бегом взлетаю в новую штаб-квартиру. Изгоняемая с войны на задворки мирной цивилизации милиция уже в сборе. Трогательно, под настроение, звучит голос Оглиндэ, поющего на молдавском языке «Меланколие», и вздыхает в его руках аккордеон. Ага! Семзенис уже тут! Бесцеремонно заваливаюсь на диван между ним и Гриншпуном. Федя, ворча, сдвигается к краю.

— Витовт, ты уболтал Дуку стрелять?

— Да я вообще ни при чем…

— Ну, что там Дукерман настрелял?

— Зря старались. Отхода мулей не наблюдали.

— Всем торба на месте! Даже дохлятину таскать некому стало! — шутит Федя.

А Оглиндэ уже поет «Лариведере». Леша наклоняется ко мне и говорит:

— Все-таки удивляюсь таким, как он. Ведь не его война!

— Почему не его? Знаешь, каждый человек определяется как-то, если его такое зацепило. А как не зацепит, если здесь живешь?