Иван Днестрянский - Раненый город

Мы как-то сели, начали считать, сколько же всего людей, вооруженных и мирных, со всех сторон полегло в необъявленной приднестровской войне. Получилось, по разным прикидкам, в пределах от трех до пяти тысяч. Потери молдаван, по общему мнению, были больше, чем у нас. Прежде всего за счет того, что они постоянно имели на передовой намного больше людей, стремились наступать при плохом командовании и низкой дисциплине. Это и вело к потерям. Но если учесть на нашей стороне жертвы населения подвергшихся нападению городов и сел — тогда потери равны. Может быть, наши совокупные потери даже больше, чем у противника, что для обороняющейся стороны вывод неутешительный. Разумеется, это все субъективно и приблизительно. Общей, официальной статистики нет. [73] Статистика все же появилась. Ныне официально считается, что в ходе войны были убиты 344 и ранены 652 человек «конституционных сил» Молдовы. 24 военнослужащих России погибли за время осуществлении миротворческой миссии. К 2006 году определилось со своими потерями и Приднестровье: 812 убитых, 40 пропавших без вести и 1471 раненый. Все приведенные данные по разным причинам занижены. Они более или менее точно отражают потери МО, МВД и МНБ противоборствующих сторон и мирного населения Приднестровья. Но значительная часть участников конфликта в штаты официальных структур не входила. Потери среди участников боевых действий — граждан других государств ни одним источником не отражены. Говоря о военнослужащих России, надо указать, что основные потери среди них пришлись на время до начала миротворческой миссии и составили, по различным источникам, от 50 до 90 человек. Возможно, никогда не будет. Кому она нужна, когда у власти с обеих сторон остаются те, кто в прямом ответе за всю эту кровь?

Нежданно-негаданно явилась сереньким вечером приятная неожиданность. При входе в комнату хватает меня за руку Серж. «А ну угадай, кого я тебе покажу?» И уже протискивается мимо него, кидается ко мне Дунаев.

— Здравствуйте, товарищ лейтенант!

— Ух ты, черт! Здравствуй! Ты откуда?!

— Я? Я слово себе дал, обязательно вернусь во взвод, буду с вами! Как мы из Бендер ушли, я в милицию устроился, и сразу рапорт — хочу сюда… Несколько рапортов подал, и направили!

— Ну, вы поболтайте, а мне недосуг, — покровительственно похлопав нас по плечам, Достоевский уходит. Дружба дружбой, а ужин по расписанию.

— Жалко старшего лейтенанта Мартынова здесь нет…

Вокруг нас в коридоре уже собралась группка любопытных, спешащие в столовую толкаются — мешаем проходить. Открываю дверь в номер и маню Дунаева за собой. Следом заходит Жорж.

— Сереженька, дорогой, — поднимается навстречу Тятя и лезет целоваться.

Объятия, лопотание, повторные объяснения, рассказ о том, что было после нашего отъезда… Обо всем этом мы уже знаем. Залетает Кацап и с ходу раскрывает объятия и горланит. Я бухаюсь на постель. С лица у меня не сходит глупая и покровительственная улыбка. Честный и наивный Дунаев! Он, верно, думал, что всех нас снова найдет здесь. Но нет прежнего взвода, вся служба заново. А от старого — добрая и горькая память.

— Товарищ лейтенант! Что вы все, глядя на меня, смеетесь?

— Понимаешь, ты только не обижайся, случай смешной с твоей фамилией у меня был связан. Давно, еще в школе, была у нас преподавательница русского языка по прозвищу Цыбулька — жутко вредная. Я у нее больше тройки не получал.

— Она к вам нарочно придиралась?

— Нет, просто я сидел в среднем ряду, а она всегда в начале урока проверяла домашнее задание, и я успевал его списать к тому времени, как она до меня доходила, только до половины.

— Жутко вредная? Ну-ну! Продолжай, бездельник, — хмыкает Колобок.

— Вот! Не я же один такой был! И спички ей в замок совали, и карбид в ведро с водой бросали. А один раз, на первый в тот день урок, заходим мы в класс русского языка. А там какие-то прохиндеи насрали на учительский стол, на стул и в ящик стола. Крик, гам, прибегает завуч: «Ох-ох, какой кошмар!» Вызывают уборщицу. Она ругается и прибирает. Но в ящике стола дерьмо-то никто не заметил. Цыбулька садится за стол, начинает вести урок и, не глядя, лезет рукой в этот ящик, где у нее всегда очки лежали. И натыкается на говно. Как заорет! Так с вытянутой перед собой рукой, с растопыренными пальцами в говне, из класса и убежала.

— Ох садисты! Уголовники! — мотает головой Тятя.

— Смешно, но Дунаев здесь при чем?

— Да ни при чем. Но там, в классе, когда мы в него зашли, на доске мелом во всю ширь было написано: «Дунаев — идиот»!