Иван Днестрянский - Раненый город

Добряком комбат, конечно, не был. Он был профессионалом. А на войне правильные решения — жестокие решения. Но что есть подлинная жестокость и в чем она состоит? В том, чтобы действовать решительно? Тогда ты на виду. И все связанные с твоими действиями боль и грязь видны тоже. Любая неясность толкуется против тебя, и всегда найдутся люди, готовые объявить: «Ты — зверь». Просто потому, что они в чем-то пострадали или так поняли твои действия со своей колокольни. Тот, кто выжидает и оттягивает необходимые и непопулярные действия, всегда выглядит гуманнее. Но что на войне значит не делать и выжидать? Это значит, что ты оставляешь многих людей в опасности. Что, когда враг нанесет свой новый удар, будут большие потери и большая кровь. Зато от нее легко будет отстраниться, заявив, что в этой крови и переломанных судьбах виноват только враг, нанесший удар, и больше никто. В глазах несведущих людей (а таких большинство) ты можешь остаться хорошим. Но разве это не жестоко? И разве эта отстраненная, приглаженная и замазанная жестокость не пахнет предательством? Такова судьба командира, что ему приходится отдавать плохие приказы и убивать. Пытая и убивая одних, он защищает других. Если он не делает этого, он перестает быть командиром и становится интриганом, который больше не защищает свою страну, свой народ и своих солдат. Таким же интриганом, как заслуживший общее презрение генерал Неткачев. Других перспектив у командира нет. И соблюдение хрупкой грани между защитой и зверством, любовью и ненавистью всегда остается на его, только на его одного измученной совести. А то, каким увидят облик командира потом, после драки, часто бывает случайным. Особенно в обстановке хаоса и развала армии. Только боевые товарищи и подчиненные могут говорить о своем командире правдиво. Но если они разогнаны, перетасованы, запуганы, кто и что расскажет о нем тогда? Смешно…

Предательства и интриганства за Костенко не замечалось. Поэтому любовь и ненависть сопровождали его всегда. Он заслужил зверскую репутацию еще в Афганистане. Но в том же Афгане он, нещадно истребляя вооруженных духов, заключал считавшиеся незаконными перемирия с враждебными кишлаками, давая возможность афганским крестьянам посеять и убрать урожай, без чего померли бы с голоду семьи крестьян. Заодно он этим сохранял жизни советских солдат. Больше того, он открыто выступил против старшего офицера, сорвавшего такое перемирие. Проще говоря, набил ему морду. Это сломало карьеру Костенко, его отдали под суд. На суде всплыло много как сомнительных, так и героических подробностей. Все кончилось тем, что Костенко с понижением в должности перевели в другую часть, с которой он и вышел на родину после конца афганской войны. В Союзе у будущего комбата не было ни кола, ни двора. Поэтому он и направился в Тирасполь, родной город своей жены.

Здесь, в Приднестровье, двойственность репутации вновь настигла его. В 14-ю армию пришли противоречивые характеристики на нового офицера, и при первом же поводе, которым явилась драка в ресторане Фоишор, произошедшая в годовщину вывода войск из Афганистана, Костенко был уволен на гражданку. Говорят, в этой драке от руки комбата пострадал комендант Тирасполя подполковник Бергман, высокомерно экспонировавший себя в роли самого заслуженного ликвидатора аварии на Чернобыльской АЭС и героического воина-интернационалиста. С тех пор он навсегда присоединился к преследователям и недоброжелателям Юрия Костенко.

И надо же было так распорядиться судьбе, что избитым в Афгане старшим офицером оказался новый командующий четырнадцатой армией генерал Лебедь! Вот почему он поверил Бергману, и его удалось так легко спровоцировать на содействие аресту комбата. Обиженные нашли друг друга.

Сейчас, посмертно, вовсю раздувается темная сторона личности Костенко. Уже пытаются объявить его ненормальным. И никому невдомек, что сложность и неоднозначность проявленных им качеств говорит совсем о другом: он был по-настоящему яркий и ответственный командир. Но такие командиры у нас почему-то всегда были не ко двору.

Новым командиром бригады стал полковник Лепихов, а командование ее первым батальоном — все тем же Бендерским батальоном республиканской гвардии ПМР — принял подполковник Аскеров. Оба они — и Лепихов, и Аскеров — в вооруженном конфликте не участвовали и знают о нем лишь то, что было до них специально доведено. Наверное, поэтому подполковник Аскеров сразу повел себя так, будто хочет вытравить из подчиненных любые остатки памяти о Костенко. Говорят, он пытался реорганизовать батальон буквально вопреки идеям прежнего комбата и сразу же заявил «Разведвзвода в моем батальоне нет!» Впрочем, и техники, ранее числившейся за разведвзводом батальона, тоже нет. Она разукомплектована и приведена в негодность бравыми тираспольскими гвардейцами прямо на полигоне, где хранилась в то время, пока бендерские гвардейцы были распущены по домам и ждали решения своей судьбы. Ну что ж, тираспольская гвардия меньше готова к боям, зато более послушна.