Иван Днестрянский - Раненый город

— Бабуся, зачем ходите?! Сколько раз говорили: мина хлоп и брык, тапки в сторону! — заботливо обращается к ней наш боевой помдеж.

— Что, бабушка, у малого еда кончилась? — спрашивает Оглиндэ.

Полусогнутая бабка останавливается и медленно, как стрела крана, поворачивается к нам.

— Давай, бабуся, сюда иди! — подгоняет Кацап. — Хоть бы под стеночкой шла! А ну дуй сюда с открытого места!

Бабка шаркает к нам.

— Ой, милай! Горе, горе-то! Деду плохо! Уходит от меня человек!

Дед — сердечник. Наверное, у него очередной приступ. Прошлый раз ему помогла гостившая у нас по поводу новоселья медсестра. Сейчас ее нет.

— Идем, бабуся, уже идем! Виорел! Помоги продукты взять!

Федя подгребает кульки с пакетами и сует в руки Оглиндэ пачки молочной смеси. Я ломлюсь в штаб-квартиру, где от хозяев остался полный ящик всяких медикаментов. Слава аллаху, вот он, нитроглицерин! Даже не просроченный. Цапнув его, выбегаю следом за пацанами.

Дед на умирающего пока не похож. Все бабка со страху раньше времени кипешует. Сую ему принесенное лекарство, слежу, чтобы принял. Выхожу из спаленки обратно в проходной зал, где расположились мои вояки. За столом у оклеенного на всякий случай окна сидит Антошка, рисует. Четвертый этаж, можно не бояться, что от мины осколки залетят. Один раз мули, правда, навесили прямо сверху, в крышу над пятым. Бабка так квохтала, что наши ради ее спокойствия высадили дверь на злополучном этаже удостовериться, нет ли пробоины или пожара. Ничего там не было. Только краска с потолка и шпатлевка из швов попадали. Выломанную дверь водворили на место, забили досками.

Оглиндэ перочинным ножиком чинит Антошке карандаши. Бумаги для рисования наши натаскали ему вдоволь. Мальчонка смышленый. В три годика развит на все четыре. Федя наклоняется над рисунком.

— Какой молодец! Пожарником быть хочешь?

Заглядываю сверху, а там и правда нарисовано что-то машинообразное и колбасовидная, с черточками рук и ног фигурка распространяет от себя какие-то водяные пунктиры.

— Нет! Буду убивать лумынов!

— Ну, Федька, ты лох! Смотри: это ж танк, а за ним воин, в руках у него автомат. Шестиствольный, полагаю. Оттого и пуль так много, что на воду похоже!

— Да! Танк! — вскидывая головенку, вскрикивает Антошка и улыбается, повторив нравящееся ему слово.

— Эх ты, горемыка! — гладит Кацап его нестриженую голову.

Бабка, успокоившись, пристраивается на кресло в углу, пересказывать свои нескончаемые житейские беды и истории. Говорит она сама себе или нам, понять трудно. И все об одном и том же. Что она — самая несчастная во всем мире женщина. Вспоминает умершую дочь как последнюю надежду и помощницу. Ругает внучку, что была гулящая, не слушала никого.

Антошка — ее правнук. Девятнадцатого июня, прямо перед катавасией, непутевая Антошкина мать, родившая сына неизвестно от кого еще малолеткой, ушла гулять с подругами, поругавшись из-за этого с бабкой. Хотела пойти на выпускной вечер в одну из городских школ. Она не вернулась. Скорее всего, попала под случайную пулю далеко от дома, опознать тело было некому, а хоронить по летней жаре множество трупов, уже пролежавших сутки-двое, старались быстро. Это потом уж появились рефрижераторы… Была бы жива, какой бы дурой ни была, вернулась бы к сыну. И вот оно перед нами, это маленькое беззащитное несчастье, одна из многих едва начатых судеб, уже исковерканных воинствующим национализмом. Кругом почти в каждом доме такие же беды.

— Мама! Почему она опять не плисла?

— Мама работает.

— Убивает лумынов?

— Ну что ты! Это не ее, это наша работа! Она далеко за рекой, в Тирасполе работает, денежки зарабатывает. Еду покупать. Видишь, опять тебе молока, гостинцев прислала. Федя! Виорел! Что вы все побросали! Покажите бабушке, помогите разложить!

— Засем за лекой?

— Ну, Антошка, здесь же теперь никто не работает. Все воюют! Автобусы, поезда не ходят. Вот она и не может приехать.

— А потом плиедет?

— Обязательно приедет, Антоша, обязательно!

— Я тоже холосо буду лаботать, много лумынов убивать! Как дядя Селеза!

Антошка опять смотрит на нас и застенчиво улыбается.

Поговорив и поиграв с мальчиком, мы с Федей уходим. Оглиндэ остается. Он, кажется, может играть с Антошкой вечно. На душе, как обычно после таких посещений, тошно. Себе под нос бурчу:

— Какая мама непутевая ни была, а он ее любит и ждет…

— Ну что ж попишешь, мама есть мама… — отвечает Кацап и тут же со злобой, длинно и грязно по адресу румын ругается.