Андрей Орлов - Черный штрафбат

— Дичь какая-то, — фыркнул Игумнов.

— Но скоро придут советские войска, — встрепенулся Ванька Чеботаев, — и всех вас освободят!

Фильман поежился. Ванька и не догадывался, что его слова будут для командира партизанского отряда столько же неприятны, как, например, слово «Троцкий» для товарища Сталина.

— Вы прямо из школы отправились в армию, молодой человек?

— Дык нет, — смутился Чеботаев, — пошоферил пару лет…

— Действительно, откуда вам знать, что тут было с 39-го по 41-й? Вы когда-нибудь слышали про зверства НКВД на территориях, где только сформировались органы Советской власти? Да, меня с семьей не репрессировали, просто повезло. Но объявилось столько «врагов народа», что органы работали сутками, без выходных и праздников! Это называлось «очисткой от неблагонадежного элемента». Суды трещали от обилия дел. Пособники фашистов, националистов, вредители, саботажники, сочувствующие — как их только не называли… Предприятия национализировали, имущество и землю у людей отбирали. Насильно насаждали колхозы, совхозы. Всю интеллигенцию истребили. Да, не спорю, евреям предпочтения не отдавали, но и им доставалось тоже. Интернациональное государство, как-никак… В Листвяках по состряпанным делам осудили не менее двухсот человек, многих из них я знал лично — это были прекрасные, ни в чем не провинившиеся люди! Эшелоны с депортированными в Сибирь уходили десятками. Высылали евреев, поляков, украинцев… А потом удивляются, почему украинцы из западных областей цветами и плясками встречали фашистов. И вы говорите про освобождение, молодой человек? Лагерь с пожизненным сроком — это лучшее, что ждет большинство окружающих вас людей. Протрите же глаза, наконец… Ладно, — Фильман раздраженно отмахнулся, — вас накормят и покажут место, где вы можете переночевать.

Их кормили отдельно от прочих. Но кормили, надо признаться, неплохо. «На убой», — пошутил Игумнов, уминая варево из жестяных мисок. Скромная девчушка, отзывающаяся на имя Ализа, — в платочке, закутанная с ног до головы во все черное, приносила еду в алюминиевых тазиках, а уж каждый раскладывал себе отдельно. На подначки Фикуса и неловкие ухаживания Чеботаева девушка не реагировала, отделывалась улыбками, односложными ответами. Да и не больно-то хотелось. Одно у солдат оставалось на уме — поесть и спать. А там уж как масть упадет, — по меткому высказыванию Фикуса. Давились каким-то варевом из буряка, грибов и капусты, вареной жирной свининой с картошкой, заедали ржаным комковатым хлебом, пили кисловатое, но еще не прокисшее молоко.

— А жрачка-то не кошерная, — заметил Гурвич. — Впрочем, можно понять этих ребят — не до ритуалов, война идет. Что добыли, то и приготовили. Боженька поймет и простит.

— Чего? — не понял, как обычно, Чеботаев. Впрочем, остальные тоже не поняли.

Гурвич начал пространно объяснять про систему ритуальных правил кашрут, которые определяют соответствие предписаний, связанных с пищей, Главному еврейскому закону. Потом сбился, сказал, что он не эксперт и даже не любитель. В общем, это то, что можно и чего нельзя. Как у Маяковского — «что такое хорошо и что такое плохо». Свинину, например, запрещено категорически, но не потому, что грязное животное, как уверен ислам, а по совсем другим причинам. Кушать можно только тех животных, которые одновременно и жвачные, и парнокопытные. То есть корову, козу и барана — можно. А вот свинья хоть и имеет раздвоенные копыта, но жвачку не жует и, стало быть, «плохая». И яйца можно есть не всякие, а только те, у которых разные концы — один тупой, другой острый. А если оба острые или оба тупые, то под страхом смерти запрещено. Кровь нельзя пить, то есть мясо готовить только обескровленное. Рыбу — только ту, у которой чешуя чистится. А молоко после поедания мяса можно пить лишь через несколько часов. Зато водку потреблять не воспрещается, и это очень большое достижение еврейского народа…

Зорин слушал вполуха, посматривал по сторонам. Евреи держались от них особняком, «психологическую» границу, помимо «раздатчицы пищи» Ализы, не переходили. В том числе и девушка в берете с большими черными глазами. Он видел ее несколько раз. Сначала она пробежала мимо, протащив тяжелый мешок. Потом помогала какому-то старику спуститься с крыльца, довела до отхожего места, огражденного заборчиком. Потом стояла перед штабом и шепталась с Рудбергом, при этом несколько раз смотрела в его сторону. Тема разговора была не очень приятной — девушка кусала губы и недоверчиво покачивала головой, а когда рядом появились посторонние, то быстро отвернулась…