Альберто Васкес-Фигероа - Туарег

Недалеко находился колодец; вода была мутной, плохо пахла и вызывала понос. Там заканчивалась «пустая земля» и зарождалось плоскогорье хамады – с каменистыми урочищами, кустами травы и старыми руслами рек, которые тысячи лет назад, должно быть, стремительно несли свои воды к далекому Нигеру или еще более далекому Чаду. Хороший солдат – предполагалось, что они таковыми и являлись, – обязан выжить в подобных условиях, продержавшись столько времени, сколько потребуется.

А то, что в результате подобного одиночества и нестерпимой жары они сойдут с ума, как-то не учитывалось людьми, отдавшими приказ. Наверняка те в жизни не видели Сахары, хотя бы издали.

По густым усам капрала стекла капля пота – первая в этот день – и скатилась по шее вниз, к волосатой груди. Он нехотя выпрямился, оставаясь сидеть на грязном одеяле, и, прищурившись, привычно обвел взглядом белую равнину.

Внезапно у него екнуло сердце, он потянулся за биноклем и навел его на точку почти прямо напротив себя. Затем нетерпеливо окликнул:

– Кадер! Кадер! Проснись же, чертов сукин сын!

Толстяк Мохамед Кадер неохотно открыл глаза, нисколько не обидевшись, потому что за годы общения уже привык к тому, что, произнося его имя, капрал не упускал случая, чтобы присовокупить к нему какое-нибудь нежное ругательство.

– В чем дело-то?

– Взгляни и скажи мне, что это такое может быть…

Он протянул ему бинокль, и Кадер, опершись локтями, навел его на то место, куда показывал капрал. Оставаясь невозмутимым, он спокойно ответил:

– Человек и верблюд.

– Ты уверен?

– Уверен.

– Мертвые?

– Похоже на то…

Капрал Абдель Осман встал и, взобравшись на заднее сиденье джипа, прислонился к пулемету и снова навел бинокль, стараясь унять дрожь в руках.

– Ты прав… – наконец сказал он. – Человек и верблюд… – Он замолчал и поискал взглядом вокруг. – Второго нет.

– Меня это не удивляет… – заметил толстяк и преспокойно стал собирать вещи: одеяла, на которых они спали, и небольшой примус, на котором грели чай и готовили еду. – Странно, что этот сумел сюда добраться.

Осман пристально посмотрел на него с некоторым сомнением:

– И что же нам теперь делать?

– Ехать за ним, вот что я скажу.

– Этот туарег опасен. Чертовски опасен.

Кадер, уже успевший погрузить вещи в машину, показал рукой на пулемет, на который опирался капрал:

– Ты сядешь за пулемет, я – за руль. При малейшем движении ты его прошьешь.

Тот секунду колебался, но в конце концов согласился:

– Это куда лучше, чем сидеть и ждать… Если он и в самом деле мертв, мы сегодня же сможем уехать. Поехали!

Он поставил пулемет на боевой взвод, а тучный и потный Мохамед Кадер включил зажигание и не спеша тронулся с места, крутя руль, чтобы направить машину прямо к тому месту, где лежали оба тела.

Не доезжая трехсот метров, он притормозил, внимательно осмотрелся и взял бинокль, в то время как капрал не переставал держать лежавшее тело на мушке.

– Это туарег, сомнений нет.

– Он мертв?

– На нем столько одежды, что я не могу определить, дышит он или нет. Вот верблюд подох. Он уже начал раздуваться…

– Давай я выстрелю в эту сволочь…

Мохамед Кадер был против. Капрал был выше его по званию, но было совершенно очевидно, что из них двоих он был умнее, не говоря уже о том, что славился в полку своим спокойствием, хладнокровием и флегматичностью.

– Лучше взять его живым. Он смог бы нам рассказать, что случилось с Абдулем эль-Кебиром… Командиру это бы понравилось…

– Может быть, он нас повысит.

– Может… – неохотно согласился толстяк, который был нисколько не заинтересован в том, чтобы его повысили – обязанностей бы стало больше. – Или, может, дадут месяц отпуска в Эль-Акабе.

Капрал, похоже, принял решение:

– Хорошо… Подъезжай ближе!

В пятидесяти метрах они смогли разглядеть, что рядом с телом туарега нет оружия, а его руки раскрыты, разведены в стороны и хорошо видны. Он рухнул в десяти метрах от верблюда, словно попытавшись идти дальше, и тут его силы окончательно иссякли.

Наконец они остановились менее чем в семи метрах. Пулемет был нацелен лежавшему прямо в грудь, так что при малейшем движении они прошили бы его очередью насквозь. Мохамед Кадер соскочил с сиденья, взял автомат и, обойдя верблюда сзади, чтобы не оказаться у капрала Османа на линии огня, приблизился к туарегу, тюрбан которого слегка съехал в сторону, почти свалившись на грязное покрывало. Толстяк уткнул дуло автомата в живот лежавшему – тот не пошевелился, не издал ни звука, – затем ударил его прикладом и в заключение наклонился, пытаясь уловить удары сердца.