Альберто Васкес-Фигероа - Туарег

– Он видит нас повсюду. Даже в самом глубоком застенке. Он оценивает наши страдания и вознаграждает, если мы их переносим ради правого дела. – Абдуль эль-Кебир посмотрел ему в глаза. – А мое дело правое, – заключил он.

– Почему?

Абдуль недоуменно взглянул на собеседника:

– Что почему?

– Почему твое дело более правое, чем у них? Все вы ищете власти. Или нет?

– Существует много способов употребления власти. Одни используют ее ради собственной выгоды. Другие – чтобы быть полезными людям и добиться лучшего будущего для своего народа. Как раз к этому я и стремился. Поэтому они и не нашли, в чем меня обвинить, когда предали, и не осмелились меня расстрелять.

– Какая-то причина, чтобы тебя предать, у них была.

– Я не разрешал им воровать, – сказал он с улыбкой. – Я хотел создать правительство порядочных людей, не осознавая, что ни одна страна не располагает достаточным количеством порядочных людей для того, чтобы сформировать правительство. Теперь у них имеются яхты, дворцы на Ривьере и счета в Швейцарии, хотя когда мы были молоды и вместе боролись, то поклялись сражаться с коррупцией с тем же пылом, с каким мы сражались с французами. – Он пощелкал языком, словно насмехаясь над самим собой. – Это была идиотская клятва. Мы могли сражаться с французами, потому что, как бы ни пытались, французами никогда бы не стали. А вот бороться с коррупцией уже не так легко, потому что при всем противодействии ей мы тоже можем сойти с пути истинного… – Он пристально посмотрел на Гаселя: – Понимаешь, о чем я тебе толкую?

– Я туарег, а не тупица. Разница между нами заключается в том, что туареги заглядывают в ваш мир, наблюдают, понимают и отходят в сторону. А вы даже не приближаетесь к нашему миру и уж тем более не можете его понять. Поэтому мы всегда будем выше.

Абдуль эль-Кебир впервые за долгое время весело улыбнулся. Слова Гаселя его искренне позабавили.

– Это правда, что вы, туареги, по-прежнему считаете себя богами избранной расой?

Гасель показал в сторону выхода:

– А какая еще раса выжила бы две тысячи лет в этих песках? Если вода кончится, я останусь в живых, когда тебя будут пожирать черви. Не это ли доказательство того, что боги нас избрали?

– Возможно… И если это так, сейчас самое время обратиться к ним за помощью, потому что то, что не удалось пустыне за две тысячи лет, сделают люди за двадцать. Они хотят вас уничтожить: покончить с вами и стереть с лица земли, даже если окажутся неспособными что-то построить поверх ваших могил.

Гасель прикрыл глаза, не очень-то встревоженный угрозой или предупреждением.

– Никто никогда не сможет погубить туарегов, – проговорил он. – Никто, кроме самих туарегов, а они уже несколько лет живут в мире и не воюют между собой. – Он помолчал и, не открывая глаз, добавил: – А сейчас тебе лучше поспать. Ночь будет долгой.

И действительно, это была долгая и утомительная ночь. С того момента, как красное и трепещущее солнце начало погружаться в марево, струившееся над гребнями барханов, до того момента, как это же самое солнце, отдохнувшее и сверкающее, воскресло слева от них, осветив все тот же пейзаж обнаженных гигантских женских тел.

Они помолились лицом к Мекке и вновь оглядели горизонт.

– Долго ли еще?

– Завтра мы достигнем равнины… Тогда начнется самое плохое.

– Откуда тебе это известно?

У туарега не нашлось ответа. Это было все равно что предсказать, когда начнется песчаная буря или зной усилится до нестерпимости. Это было все равно что почувствовать стадо антилоп за каким-то барханом или же пройти, не заблудившись, доселе неизведанным путем.

– Знаю… – вот и все, что он ответил. – На рассвете мы достигнем равнины.

– Меня это радует. Надоело взбираться и спускаться по барханам и вязнуть в песке.

– Нет. Тебя это не обрадует, – разуверил его Гасель. – Здесь веет ветер. Худо-бедно, но освежает и дает возможность дышать. Реки песка образуются на дорогах ветра. А вот «пустые земли» – они как могилы: там все неподвижно, и ветер настолько горяч, что становится густым. Кровь готова закипеть, а легкие и голова взрываются. Поэтому ни одно животное, ни одно растение там не живет. И эту равнину… – он сделал на последних словах особый упор, указывая пальцем вперед, – никогда никому не удавалось пересечь.

Абдуль эль-Кебир не ответил: его впечатлили не столько слова, сколько тон голоса туарега. Он уже успел его узнать, наблюдал за его поведением в каждый пережитый ими момент, и казалось, что того ничто и никто не пугает. Гасель чувствовал себя уверенно в любой местности, по которой передвигался, и во враждебном мире, в котором ему приходилось действовать. Это был спокойный, замкнутый человек, державшийся на расстоянии. Он словно все время был выше любых проблем и опасностей, однако сейчас, когда речь зашла о «пустой земле», мужчина говорил о ней с уважением, что не могло по меньшей мере не встревожить Абдуля эль-Кебира.