Альберто Васкес-Фигероа - Туарег

Другие.

Он никогда не испытывал сомнений, отдавая приказ о проведении теракта в одном из кафе, где собирались французы. Его не останавливал тот факт, что подобный приказ приведет к гибели многих невинных людей. Он также никогда не колебался, стреляя из пулемета в десантников и легионеров. Смерть с ранней юности была его спутницей и оставалась ей, когда в первые годы своего президентства ему пришлось отправить на виселицу не одну дюжину пособников французов. Поэтому он был не вправе пугаться смерти четырнадцати тюремщиков. Но ведь этих самых тюремщиков он знал всех до единого, знал их имена и вкусы, вдобавок ему было известно, что им перерезали горло в их собственных постелях.

Абдуль эль-Кебир медленно пересек двор, подошел к широкому окну барака, приставил руки к стеклу, чтобы не отсвечивало, и вгляделся внутрь.

Они были всего лишь неопределенными предметами, лежавшими на койках в ряд, накрытыми грязными простынями. Не было видно даже пятен крови, впитавшейся в толстые тюфяки.

Ни звука дыхания, ни похрапывания, ни сонного бормотания, ни поскребывания ногтями по коже, высушенной солнцем и песком.

Только тишина да еще стук бьющихся о стекло мух, словно те насытились кровью и стремились вырваться на свет и свежий воздух.

Пройдя десять метров, он толкнул дверь в пристройку капитана. Поток солнечного света впервые хлынул в захламленное пыльное помещение и постепенно добрался до широкой кровати в его глубине. Лежавшее на ней щуплое и страшно худое тело тоже было накрыто простыней, правда очень белой.

Он притворил дверь и медленно обошел каждый угол небольшого форта. Ни в сторожевых будках, ни возле ворот он больше не обнаружил ни одного трупа, словно туарег, следуя некоему ритуалу, предпочел перетащить их на кровати, чтобы затем накрыть.

Абдуль эль-Кебир вернулся в камеру, собрал письма, фотографии своих детей и потрепанный экземпляр Корана, который был у него с тех пор, как он себя помнил, и сложил вместе с одеждой в парусиновую сумку.

Затем сел и стал ждать под навесом, рядом с колодцем; солнце уже падало отвесно и устрашающе, стирая с земли все тени.

От удушающего зноя он осоловел, погрузившись в беспокойный сон, от которого внезапно очнулся: разбудила его все та же тишина – безмолвие и тоскливое ощущение пустоты. Мужчина обливался потом и испытывал чуть ли не боль в ушах, словно его вдруг поместили в абсолютную пустоту. Он даже тихо прошептал несколько слов – только чтобы услышать себя самого и убедиться в том, что на земле еще существуют звуки.

Могла ли где-то тишина быть более безмолвной, чем в этом огромном пантеоне, в который в один безветренный день превратился старый форт, затерявшийся в Сахаре?

Никому, казалось, было неведомо, зачем его возвели здесь, посреди равнины, вдали от известных колодцев и караванных путей, в стороне от оазисов и границ, в сердце самой абсолютной пустоты.

Существование крохотного и бесполезного форта Герифиэс было оправдано только с той точки зрения, что разведывательные дозоры должны располагать базой снабжения и местом для отдыха. А для этого в одинаковой степени подходил что этот, что любой другой пункт на пятистах квадратных километрах вокруг.

Вырыли колодец, возвели невысокие зубчатые стены, завезли раздолбанную мебель, наверняка списанную за ненадобностью из каких-нибудь казарм, где она стояла прежде, и приговорили несколько человек охранять кусок пустыни, к которой, как гласила молва, ни разу не приблизился ни один путник.

Согласно тому же преданию, гарнизон Французского легиона целых три месяца не подозревал о том, что они уже не колониальные войска, а побежденные иностранцы.

Шесть безымянных могил располагались по ту сторону задней стены. Когда-то на каждой из них имелись даже крест и табличка с именем, однако несколько лет назад повару пришлось пустить кресты на дрова, и Абдуль эль-Кебир не раз задавался вопросом, кто такие были эти христиане, встретившие свою смерть здесь, вдали от родины, и что за необычная история подвигла их вступить в Легион и закончить свои дни в безлюдном пространстве бескрайней Сахары.

«Однажды мне выроют могилу рядом с ними, – все время говорил он себе. – Тогда здесь будет семь безымянных могил, и мои охранники смогут покинуть Герифиэс… Герой борьбы за независимость обретет вечный покой рядом с шестью неизвестными наемниками…»

Но все вышло по-другому, и теперь потребуется четырнадцать могил. Могил, на которых никто не позаботится написать имена, потому что никто не заинтересован в том, чтобы было известно, где лежит горстка ни на что не годных охранников.