Альберто Васкес-Фигероа - Туарег

Это действительно было великолепное зрелище, хотя солнечные лучи падали отвесно, вертикально и беспощадно, опустошая и угнетая. Потому что внутри огромного темного кабинета, защищенного от внешнего мира толстыми стеклами и легкими белыми жалюзи, постоянно, днем и ночью, в любое время года, кондиционеры поддерживали одинаковую, почти ледяную температуру воздуха – таково было неукоснительное требование губернатора Хасана бен-Куфра. Так ему лучше работалось.

Сахара, если взглянуть на нее отсюда, со стаканом чая в одной руке и сигарой «Давидофф-Амбасатрис» – в другой, казалась вполне сносным местом, а иногда под вечер, когда солнце, прежде чем окончательно скрыться из виду, закатившись за башню минарета, на какое-то мгновение опускалось на ложе из пальмовых крон, могла и вовсе сойти за райское место.

Внизу, под балконами, в пустынном саду, спроектированном, как утверждала молва, лично полковником Дюпрэ (когда тот приказал построить дворец), цветники, где росли розы и гвоздики, отвоевывали у яблоневых и лимонных деревьев пространство под сенью высоких кипарисов, на которых тысячами ворковали горлинки или куропатки, прилетавшие сюда невероятно огромными стаями во время своих длительных миграций.

Эль-Акаб, вне всяких сомнений, был прекрасен: самый красивый оазис Сахары от Марракеша до берегов Нила, – и поэтому был выбран столицей провинции, которая сама по себе была больше многих европейских стран.

И из вот этого ледяного дворцового кабинета «утонченный» губернатор Хасан бен-Куфра управлял своей империей, обладая абсолютной властью вице-короля, – твердой рукой, выверенными жестами и разящим словом.

– Вы бездарь, лейтенант, – сказал он и повернулся к тому с улыбкой, которая больше соответствовала поздравлению, нежели оскорблению. – Раз вам недостаточно дюжины человек, чтобы поймать беглеца, вооруженного старой винтовкой, значит, что же, вам дивизию подавай?

– Я не хотел рисковать жизнью солдат, ваше превосходительство. Я вам уже говорил. Из своей старой винтовки он перебил бы нас всех по одному, не позволив подойти ближе. Он славится своей меткостью, а наши люди стреляли от силы раз сорок за свою жизнь… – Он запнулся. – У нас приказ не расходовать зря патроны.

– Да, знаю, – признался губернатор, отходя от балконной двери и возвращаясь к своему королевскому письменному столу. – Я сам отдал такой приказ. Если не существует военной угрозы, считаю расточительством превращать в первоклассных стрелков новобранцев, которые через год вернутся домой… Вполне достаточно того, что они умеют нажимать на курок.

– Однако этого оказалось недостаточно, ваше превосходительство. И извините меня за дерзость. В пустыне жизнь человека зачастую зависит от его меткости. – Лейтенант сглотнул слюну. – Это был как раз такой случай, – добавил он в завершение.

– Послушайте, лейтенант… – возразил Хасан бен-Куфра, не выказывая раздражения (в действительности никто не смог бы припомнить, чтобы он когда-то выходил из себя). – И учтите, что я могу свободно говорить об этом, потому что я не военный. Оберегать жизнь солдат, на мой взгляд, весьма похвально, но бывают случаи, а это один из них, – специально подчеркнул он, – когда солдатам надлежит в первую очередь выполнять свой долг, поскольку оказывается затронутой честь армии, частью которой они являются. Когда какому-то бедуину дают возможность убить капитана и одного из наших проводников, раздеть двоих солдат и заставить лейтенанта везти его по пустыне – это позор для вас, представителей вооруженных сил, и для меня, представителя высшей власти в провинции.

Лейтенант Разман молча кивал и изо всех сил сдерживал озноб, поскольку его легкая форма не была рассчитана на температуру этого кабинета.

– Меня попросили поймать человека и отдать его под суд, ваше превосходительство, – сказал он, стараясь придать своим словам весомость и спокойствие. – Не для того, чтобы убить его, как собаку. – Он помолчал. – Чтобы выступить в роли полицейского, я должен был получить приказ свыше, предельно ясный и конкретный. Я хотел оказать помощь и признаю, что мои действия не были удачными, но искренне верю, что было бы хуже вернуться с пятью трупами.

Губернатор отрицательно покачал головой и откинулся на спинку кресла, давая понять, что разговор окончен.

– Это я должен был решать, а судя по дошедшим до меня комментариям, лучше уж было вернуться с трупами. Мы унаследовали от французов уважение, внушенное ими кочевникам, и вот сейчас впервые – а все благодаря бедуину и вашей бездарности – это уважение оказалось подорванным. Куда ж это годится? – заключил он. – Нет. Никуда не годится.