Эл Морган - Генеральская звезда

— Знаешь что, Гарри? Не думаю, что ему так уж не хватало Элен после ее гибели. Я хочу сказать, не хватало как женщины. Не думаю, чтобы он ощущал огромную, всепоглощающую утрату. Это не значит, что он не любил Элен. Он действительно любил ее. Но если бы она умерла от воспаления легких, от туберкулеза или от другой болезни, он мог бы создать себе новую духовную жизнь. Но сознание, что он виновник ее смерти, камнем лежало на его совести и давило на него всю жизнь. И мешало нашим отношениям. Он чувствовал себя от этого еще больше виноватым. Знаешь что...

— Что?

— Пожалуй, теперь можно и выпить. За этими разговорами из меня выветрился весь алкоголь.

— А как будет теперь насчет выпивки, Маргарет?

— Это будет зависеть от Чарли. Выпивка никогда не играла для меня большой роли. Это так, эрзац. Ты меня понимаешь, Гарри? Я все еще убеждена, что на этот раз будет по-другому. Господи, сколько уже было в моей жизни «на этот раз»!

— Правда, Маргарет, что корейская война была для него неожиданностью? Ведь он думал, что ему никогда в жизни не придется больше воевать.

— Вероятно. Он перестал мечтать о смерти. Получив генеральскую звезду, он пошел по другому пути. Может быть, я поступила неправильно. Может быть, не следовало дезертировать и бежать в Фоллвью. Не знаю, но я достаточно натерпелась. Надо было на время предоставить его самому себе.

Она взяла кусочек льда и бросила в стоящий на столе бокал. Затем подняла его и сделала добрый глоток. Я поднял свой бокал и последовал ее примеру.

— Куда, к черту, девался этот самолет? — спросила она.

— Плохая погода. Наверно, обходит грозовой фронт. Прилетит, не беспокойся.

— А кто беспокоится?

— Ты хочешь сказать — кроме тебя? Я, например.

— А ты-то чего беспокоиться?

— Мы не виделись с Чарли пять лет. А расстались далеко не как родные братья.

— Где вы встретились, Гарри?

— В Нью-Йорке, в одном баре.

— Пять лет назад... Он поменял столько должностей. Никак не вспомню, когда это было.

— Тебя с ним не было. Кажется, он служил на какой-то временной должности.

— У него все должности были временными.

— Я страшно удивился, увидев его сидящим у стойки. Сначала я подумал, что обознался. Потом, помню, сказал себе: похоже, что этот парень Чарли Бронсон. Он ни капли не изменился.

— Удивительно, Гарри.

— Что именно?

— То, что он не изменился. Он никогда не меняется. Всегда выглядит так, как, по общему представлению, должен выглядеть кадровый армейский офицер.

— Удивительно, что с тех пор как я давал показания в следственной комиссии, я, пожалуй, ни разу о нем не вспомнил. Но когда увидел его в баре, мне показалось, что мы расстались накануне вечером. Он выглядел совершенно таким же. Все годы, прошедшие со времени нашей последней встречи, как бы исчезли.

— Я тебя понимаю, — сказала Маргарет.

— Он тебе рассказывал когда-нибудь о нашей встрече и о том, что тогда произошло?

— Мы тогда мало жили вместе. Я жила в Фоллвью. А он много разъезжал — как коммивояжер, — замещая в разных местах разных людей.

— Да, это был памятный вечер.

Вероятно, каждый точно помнит, где он был в день победы в Европе. Мне многие рассказывали во всех подробностях, где они были и что делали, когда услышали весть об окончании войны в Европе. Тот факт, что они услышали об этом событии лежа в ванне, во время бритья, или завязывая шнурки от ботинок, придавало их рассказам особый колорит. Помню, один парень рассказывал мне, что в это время он лежал на столе в операционной. Поднося к его носу воронку с эфиром, анестезиолог небрежно заметил: «Вы, наверно, слышали, что кончилась война?» Это один из немногих исключительных случаев среди всех, о которых мне приходилось слышать. Какие навеянные эфиром сны, должно быть, вызвало это сообщение!

Я услышал об окончании войны в один из самых неприятных моментов в моей жизни. Когда стало ясно, что война в Европе близится к концу, редактор газеты отозвал меня домой. В Гавре я погрузился на «Либерти» вместе с пятьюстами солдатами, которых отправляли в Штаты для увольнения или для получения нового назначения на Тихоокеанский театр. Возможно, что «Либерти» выиграли войну, но все считают их одним из самых неудобных средств передвижения, которые избрал человек для плавания через океан. Утилитарные соображения заставили быстро расправиться с комфортом. Солдат загнали в передний отсек судна. Они спали на брезентовых гамаках, подвешенных рядами, по шесть штук в каждом, на стальных цепях, прикрепленных к вертикальным стойкам, идущим от пола до потолка. Днем еще было ничего, потому что сразу же после подъема все высыпали на открытую палубу навстречу солнцу и свежему воздуху. После ночи, проведенной в невыносимо душном, как помойная яма, помещении, свежий воздух — даже холодный воздух северной Атлантики — казался одним из немногих предоставленных нам удовольствий. Очередь за пищей устанавливалась с рассвета и вилась змеей по всему судну. Когда последний солдат съедал завтрак, пора было уже становиться в очередь на ленч. Громкоговоритель на мостике весь день извергал оглушительную музыку. Избавиться от этих звуков было невозможно, потому что репродукторы стояли по всему судну. Вскоре спасение от этих звуков стало главной боевой задачей. Если днем скука изматывала нервы, то ночью было еще хуже. Судно так качало, что уснуть было совершенно невозможно. В проходах круглые сутки шла азартная игра. Воды не хватало, и в душах пускали морскую воду.