Федор Орлов - Месть «Голубой двойки»

— Только тогда я поверил и сразу же побежал в лес, прямо на аэродром, — продолжал Костя. — По пути передал дежурному офицеру, чтоб объявил боевую тревогу. Ума не приложу, что это был за немец: или такой же нахальный, самоуверенный фриц, или сознательный элемент. Во всяком случае, предупреждал он на русском языке.

Костя Иванов продолжал возмущаться: командира экипажа Макагонова не нашли, пропал куда-то. Может, ушел в деревню, но к вылету его не дождались. Вместо него сел за штурвал борттехник Швидченко, взлетел без командира. Правда, там был второй летчик, но он еще самостоятельно не летал, и борттехник, видя такое дело, решил сам угнать машину. Лишь теперь я догадался, почему так «танцевал» при взлете самолет Макагонова.

Мы попрощались, запустили моторы и улетели в разные стороны: майор Чирсков с Ивановым взяли курс в сторону Москвы, а я пошел на север — на Кесову Гору. После взлета по привычке посмотрел в сторону Кувшиновского аэродрома и увидел, как по другой лесной дороге ехали автомашины. Как мне показалось, это пробирался на восток наш батальон аэродромного обслуживания. И мне стало легче. Стало быть, все же наши батальоновцы уехали за нами следом.

Да, трудный выдался сегодня день. Чуть не попались немцам в лапы. Все заметно устали и приуныли, даже весельчак Вася Быков почти не разговаривал. Глаза у ребят покраснели, ввалились, от монотонного гудения моторов тянуло ко сну. Штурман Сырица иногда выходил исправлять курс на компасе и посмеивался над борттехником:

— Эх, доктор Сан Саныч, даже водку оставил в лесу. Теперь, наверно, немец пьет твой шнапс. И не жалко было тебе бросить ее в Кувшиновке?

Но Свечников только кисло улыбался в ответ. Так внезапно, не по своей воле, пришлось нам расстаться с Кувшиновкой. Но в душе остались о ней незабываемые воспоминания. Однажды после войны мне пришлось лететь из Москвы в Берлин. Маршрут проходил через Кувшиновку. Я не мог сидеть спокойно за штурвалом. Руки сами ввели самолет в пологий вираж, а глаза внимательно смотрели на знакомые места, отчетливо представляя наш бывший военный аэродром, землянку КП, стоянку «Голубой двойки». Вон там, на лужайке, за землянкой, стояли машины, с которых выступали артисты. Мне казалось, что я слышу голоса фронтовых друзей и что стоит лишь приземлиться, чтобы увидеть их. А землянка обвалилась, поляну распахали и засеяли кукурузой. Школа по-прежнему стояла в окружении стройных берез, по-прежнему сверкало на солнце зеркало пруда. Узнал и место, куда упал и взорвался подбитый немцами самолет Сергея Прокопьевича Ковалева… Три минуты путевого времени потратил я на вираже, отдавая дань памяти боевым друзьям и прощаясь с могилами павших товарищей.

…Наша беспокойная ночная работа текла своим чередом и на новом месте, уже на площадке Кесовой Горы. Ночи теперь стали длиннее: как-никак, был конец сентября. Зачастили холодные моросящие дожди, выпал первый снежок. Ежедневно под вечер мы вылетали из Кесовой Горы на прифронтовую полосу, нагружались там бомбами и с наступлением темноты направлялись в глубокий тыл противника или же бомбили вражеский передний край. Каждую ночь наносили удары по фашистам и экипажи Павла Родионова, Николая Сушина, Феди Локтионова — мы снова были вместе. Немало числилось за нами уничтоженных воинских эшелонов, взорванных складов с горючим, мостов, переправ, подожженных на фашистских аэродромах самолетов. Не одна сотня офицеров нашла себе могилу на русской земле от наших бомб. Лучшим мастером ночных бомбовых ударов по-прежнему считался Евгений Иванович Сырица. Ему теперь все чаще доверяли летать на ведущем корабле. Он первым выходил на цель, первым сбрасывал свои бомбы и навешивал над целью САБы. И теперь уже могли отлично отбомбиться все остальные экипажи. Каждый командир корабля считал за честь летать с Сырицей, но в последнее время все больше прав предъявлял на моего штурмана заместитель командира эскадрильи капитан Родионов. Как сказал мне штурман Милостивенко, молодой расторопный парень-украинец, «старший младшему жме». И я, скрепя сердце, уже начинал привыкать к мысли, что Евгения Ивановича скоро заберут от меня. Пока же мы продолжали летать вместе, успевая сделать по два-три рейса за ночь.

Сразу чувствовалось, что Кесова Гора далеко от линии фронта. Наши боевые корабли стояли на открытой местности, без маскировки. Немецкие самолеты почти не залетали в этот глухой угол, разве только проходили стороной на большой высоте. Только раз как-то, во время снегопада, к нам забрел какой-то самолетик, сбросил на станции несколько бомб на товарный состав и снова нырнул в облака. Никакого вреда эшелону бомбы не причинили. Наша площадка находилась на приличном удалении и от железнодорожной станции, поэтому противнику нелегко было обнаружить стоянку самолетов.