Федор Орлов - Месть «Голубой двойки»

А вечером эту ненависть мы несли уже на головы фашистов. Лишь один мой экипаж сбросил на вражеский аэродром больше двух тысяч килограммов «гостинцев», поджег много самолетов, в трех местах вызвал большие взрывы, вероятно, боеприпасов или складов с горючим. Когда после посадки всем составом осмотрели машину, обнаружили тридцать две пробоины. Они были повсюду — и в задней части фюзеляжа, и в кабине радиста, и на плоскостях, и совсем рядом с бензобаками. Перебитые тяги секторов газа двух моторов держались только чудом. Пола моего кожаного реглана была продырявлена, пуля прошла между руками и штурвалом и пробила козырек кабины. А в штурманской рубке пробоин было столько, что оставалось только удивляться, как уцелел Евгений Иванович, — пуля лишь слегка поцарапала ему палец на правой руке.

…Проходят дни за днями, а положение на фронте не улучшается. Наши войска ведут ожесточенные бои, это мы чувствуем и по себе — каждую ночь вылетаем бомбить врага. Но отступление продолжается. После каждого сообщения Совинформбюро будто ножом режут по сердцу. Люди от радиорубки расходятся молчаливые, мрачные, из репродуктора им вслед тревожно и призывно несется: «Идет война народная, священная война…» А в полете в наушниках чуть не на всех волнах звучит геббельсовская болтовня. Если верить этим противным голосам, то и наш аэродром давно находится в руках фашистов, а линия фронта проходит под самой Москвой. Враг всячески сеет панику, забрасывает в тыл диверсантов и шпионов. Поднимает голову притаившаяся до поры всякая нечисть — изменники, предатели, завербованные врагами люди. Мы и сами однажды едва не стали жертвами вражеской диверсии.

Летчики и штурманы для получения задания обычно собирались в землянку, на КП командира эскадрильи. Здесь мы дожидались приказа на боевой вылет, изучали маршруты, цель, прорабатывали порядок выполнения задания. В углу, на скрипучем столе, стояли телефонный аппарат и сделанная из гильзы лампа-коптилка. Как только начинал звонить телефон, все умолкали и прислушивались к тому, что отвечал майор Чирсков. Если ответ состоял из слов: «ясно», «понятно», «слушаюсь», это означало для нас разрешение на вылет. Положив трубку, комэск только добавлял: «Никаких изменений, выполнять все так, как прорабатывали предварительно». И мы, быстро собрав свои «манатки», расходились по самолетам. Однажды в ожидании приказа на вылет мы долго засиделись в землянке. Была уже ночь. Вдруг с улицы послышался крик: «Стой! Стрелять буду! Тревога!» И послышалась автоматная очередь.

Все выскочили наверх. Стрелял часовой у входа в землянку — механик Подопригора. Он заметил, как кто-то, крадучись, приближался к командному пункту и что-то искал на земле. Часовой заподозрил недоброе и криком остановил его. Неизвестный хотел улизнуть, но очередь из автомата заставила его залечь. Когда мы подошли и осветили карманным фонарем прижавшегося к земле человека, то узнали в нем мастера по вооружению Кантора. Его тут же арестовали. Он, оказывается, еще днем заходил в землянку, оставил под нарами гранаты, вывел от них шнур на улицу и замаскировал его. Теперь же ему только и оставалось ждать, когда летный состав соберется на КП, незаметно подкрасться и, дернув за шнур, взорвать гранаты. Целая эскадрилья тяжелых бомбардировщиков оказалась бы без летчиков, штурманов и радистов… Кантора мы больше не видели. Нам сообщили потом, что он был завербован немецкой разведкой.

Этот случай заставил нас задуматься и о других недавних подозрительных происшествиях. Как-то на самом взлете у майора Чирскова оторвалась двухсотпятидесятикилограммовая бомба. Правда, она не взорвалась, но причина «чп» осталась невыясненной. Потом, также при взлете, на глазах у всех взорвался один из кораблей, и весь экипаж погиб. Почему это случилось, в чем и чья тут вина — ответить точно, конечно, вряд ли кто бы смог. Но как бы ни было, война безжалостно учила нас и бдительности. И никто больше скептически не отмахивался, когда комиссар Чернов проводил беседы о дисциплине, бдительности.

…Сегодня я полечу в тыл противника для выброски разведчиков. «Ваша задача, — сказал мне командир эскадрильи, — доставить десант в составе двадцати человек в тыл противника и выбросить их на парашютах. Подробности узнаете у начальника штаба, а лучше поговорите с капитаном Сушиным и его штурманом Скорыниным — им приходилось выполнять подобное задание». Но когда мы со штурманом Сырица пошли к ним, почти ничего важного для себя не услышали, кроме лестных отзывов о самих десантниках да кое-каких незначительных данных о районе цели.