Павел Цупко - Торпедоносцы

— Нет, не пришлось. Вот Гриша Зубенко у нас боксер.

— Та-а! Когда то было! — отмахнулся богатырь. — Ще до войны в Ворошиловградской авиашколе.

— Значит, занимался? Тогда скажи, что главное, какую цель преследует боксер, ведя бой?

— Нокаут.

— Верно, Зубенко! В тютельку! Боксер серией обманных финтов, маневрированием по рингу старается усыпить бдительность противника, обмануть его, заставить раскрыть оборону, обнажить ту самую слабую точку, ударом в которую и достигается нокаут. Тысяча финтов — и всего один удар! В этом отношении торпедоносец сродни боксеру. Вот такой единственный удар и нужно готовить в торпедной атаке.

Лица летчиков по-прежнему хмурились, но было видно, что печаль уступала место пробуждающемуся профессиональному интересу. Командир полка чутко уловил изменение настроения, потянулся через стол, придвинул авиамоторный поршень, приспособленный под пепельницу, взял из стопки несколько костяшек домино и расположил их вокруг поршня — получился конвой: поршень изображал транспорт, домино — корабли охранения. Все подошли к столу. А Ситяков взял из рук Рачкова мундштук, положил его на стол напротив костяшки домино, показал:

— Я атакую отсюда, с носа. Какие корабли охранения будут стрелять по мне, Богачев?… Правильно! Эти четыре и транспорт. А если с кормовых секторов? — мундштук передвинулся вправо. — Только два и опять транспорт… А если я атакую не один, а в паре с топмачтовиком? — Федор Андреевич взял мещеринскую цигарку и положил ее левее мундштука. — Сколько теперь на мою долю придется?

Упрощенная модель боя рассказала летчикам больше, чем десятки советов. Вокруг стола разгорелась борьба мнений. Особенно рьяно отстаивали свои варианты Рачков и Богачев. Заварин встретился взглядом с глазами командира полка и уловил в них скрытую торжествующую искру.

— Еще древние говорили, что в споре рождается истина. — Флаг-штурман взял мундштук и цигарку, вернул их владельцам. — Истина уже родилась. Можно копья больше не ломать. Вы, Богачев, и вы, Рачков, теоретически мыслите правильно. Только бой — это не только тактика, но и чрезмерная нагрузка на психику человека. Не понимаете? В бою по атакующему самолету, то есть по тебе, Рачков, стреляет все, что может на корабле стрелять. Если бы мы, летчики, могли слышать все звуки выстрелов, которыми противник осыпает нас, то, вероятно, оглохли бы и не смогли не только воевать, а просто одурели бы от того адского грохота. К счастью, за гулом моторов мы эти звуки не воспринимаем. Зато глаза видят все!

— Да! Глазами мы видим все, иногда даже оторопь берет!

— Вот вам подтверждение бывалого вашего командира. Наша нервная система испытывает в бою величайшее перенапряжение. Кто еще не нюхал пороху, может поверить мне на слово, что всякая подготовленная тобой храбрость тотчас пропадает, когда в тебя летят снаряды «эрликонов», они трассирующие и хорошо видны, особенно в пасмурную погоду. Трасс много. Как пчелиный рой, светящимися пунктирами они тянутся от каждой пушки до твоего самолета, и тебе кажется, что все они летят только в тебя. А тут еще хлопья дыма от взрывов крупнокалиберных снарядов! На душе становится муторно; тебя расстреливают в упор, ты это видишь, а укрыться негде — ни окопов, ни блиндажа, ни брони! И потому себя считаешь конченым человеком, помимо воли ждешь своего последнего часа, последнего удара. Так проходит несколько долгих томительных секунд, пока ты не начнешь соображать, что самолет летит и с ним, и с тобой ничего не произошло. Но трассы-то летят! И тебе неудержимо хочется чем-нибудь от них закрыться. Я помню, в первом бою закрывался… планшетом! Сильная броня, правда?

Все заулыбались: планшет штурмана изготовлялся из тонких листов дюраля, которые легко протыкались гвоздем.

— Сейчас смешно, конечно! — улыбнулся и Заварин. — Но мне тогда было не до смеха. А планшет? Странно, но именно эта «броня» меня успокоила. Все это я говорю не к тому, чтобы вы от снарядов закрывались планшетом. Человек, в конечном счете, привыкает и к обстрелам. Но не совеем. У меня сейчас около ста боевых вылетов, из них успешных двадцать четыре торпедометания. Но, скажу по совести, и теперь, когда не вижу разрывов, чувствую — лихорадит! А как увидал — сразу обретается уверенность: «Не попадут!» И ты все внимание отдаешь работе на боевом курсе — времени там, сами знаете, в обрез: за каких-то несколько секунд надо успеть вывести самолет на цель, прицелиться и не проморгать дистанцию сбрасывания торпеды или бомб. Одним словом, на боевом курсе эмоциям отдаваться некогда! Надо работать!