— Быстрее можно найти машину, чем дождаться «скорую» из больницы, — логично рассудил мужчина, надевая брюки.
— В доме машины есть у Главковых, Ванишовых и Смоликов, — со знанием дела проговорила женщина и склонилась над Марикой. — Вам нужна помощь?
— Я сама управлюсь, я врач. Главное — раздобудьте машину, ее немедленно надо отвезти в больницу.
Марика сняла пальто и перебросила его через перила. Опять нащупала артерию. Кровь в ней едва пульсировала. Она опустилась на колени и снова продолжала массаж.
Шарка чуть заметно зашевелилась и захрипела. Это обнадеживало. Откуда-то снизу донеслись торопливые шаги. Подняв голову, Марика увидела перед собой Душана и Элишку. Лицо Душана было бледным.
— Когда-нибудь мы все покалечимся на этом линолеуме, — сокрушался кто-то, но Марика никого не слушала. Командирским тоном она приказала Душану:
— Подгоняй машину прямо к выходу!
Шарку положили на заднее сиденье. Марика влезла за ней, свернула свое пальто и положила его ей под голову. У Шарки открылось кровотечение; положение становилось критическим.
К счастью, движение не было интенсивным. Покрытое ледяной коркой шоссе бежало под колесами, и Элишка боялась каждого торможения, которое могло вызвать занос. А сзади слышались прерывистое дыхание Шарки и настоятельные просьбы Марики:
— Быстрее! Ей все хуже!
Пугающее темное пятно на сиденье становилось все больше. Марика держала Шарку за руку. Рука была холодной, прозрачной и вялой. Временами тело Шарки напрягалось от боли, с губ срывался стон.
— Приехали, — обернулась наконец к ним Элишка. — Я сейчас…
Марика крикнула ей вслед, чтобы подготовили реанимационную аппаратуру и вызвали гинеколога. Элишка сделала все молниеносно. Обе женщины поспешили за носилками. Перед стеклянными створками двери путь Марике преградила старшая медсестра.
— Я врач, — отстранила ее Марика и подошла к мужчине в белом халате, который уже наклонился над Шаркой. — Она поскользнулась в коридоре и упала. Состояние коллапса с прекращением дыхания и кровообращения. В сознание пришла спустя две минуты после падения. Беременна, полагаю, на пятом или шестом месяце, начинающийся выкидыш.
Врач был немногословен, отдавая строгие указания персоналу. Элишка разобрала не все звучавшие латинские слова, но главное поняла. Она старалась сдержать свои чувства, плотно закрыла глаза, но слезы все равно нашли щелочки и побежали по щекам. Затем она услышала: «Спасибо вам, коллега» — и увидела сквозь занавеску хирургический столик и удаляющийся силуэт Марики Ридловой.
Гинек стоял на берегу замерзшей реки с продрогшими рыболовами, терпеливо застывшими у вырубленных во льду лунок. Когда им удавалось привлечь добычу наживкой и ловко подсечь, они снимали пойманную рыбку с крючка и бросали ее на лед. Жизнь уходила из нее за несколько секунд; рыбешка раз-другой подпрыгивала на льду и замерзала.
Нет ничего более совершенного и преходящего, чем жизнь…
Он представил себе ту же реку в жаркий августовский день. Они сидели тогда с Сашей в высокой траве с удочками в руках и ждали, когда дрогнет поплавок. Пойманные крупные рыбины тут же шли на импровизированную кухню, где распоряжались Нина и Шарка. Тогда ему и во сне не могло присниться, что через несколько месяцев он вернется сюда.
Как он обрадовался, когда им после экзаменов на :звали гарнизоны, в которых они должны будут практически освоить то, чему научились. Ему не верилось, что заключительную часть специальной подготовки он проведет недалеко от места службы Саши. Ну и удивил же он Сашу с Ниной, когда почти сразу по прибытии в городок заявился к ним в гости.
— О приезде чехословацких офицеров нам сообщили, но то, что ты окажешься среди них… — проговорил сияющий Саша и добавил: — Если бы ты написал, мы бы приготовились.
Прием они устроили потрясающий, потому что нет такого русского, который не был бы готов принять друга. Они проговорили почти до рассвета. Нину интересовало, как поживает Шарка, а Саша хотел знать все о его служебных делах. Гинек едва успевал отвечать на их вопросы.
Он похвалился, что заключительные экзамены сдал на «отлично». Рассказал о торжественном вечере, на который они пригласили всех своих новых знакомых из других групп, преподавательский и командный состав, о том, как они пели, шутили, смеялись — и вдруг всем стало жаль расставаться. Даже Смишек в последний день не смеялся. «Если вьетнамец грустный, то он не смеется», — ответил он, когда Гинек спросил его при расставании, почему он так серьезен. И Вера Булгакова загрустила. Гинек подарил ей на память коллекцию пластинок с концертами Чешской филармонии. Девушка была искренне рада и пошла провожать его до, самого автобуса. Она долго махала ему вслед и совсем по-романтически плакала.
Читать дальше