Однако был еще один, особый урок, который извлек для себя командир базы. Он запомнил его надолго, хотя выводы оставил при себе. Говоря об этом уроке, нам придется заглянуть в его биографию.
Когда в 1937 году в армии и флоте начались изъятия, постепенно перешедшие в какую-то непонятную и губительную эпидемию, он неожиданно был арестован там, где служил, — на Тихоокеанском флоте. Перед этим исчезли два друга, товарищи по учебному отряду, соратники по войне в Испании, отважные пацаны тех лет, когда у добровольцев не спрашивали год рождения. Если бы нужно было дать за них поручительство, он сделал бы это не задумываясь. А между тем военком после их ареста укоризненно выговаривал ему, что надо осторожнее выбирать себе друзей.
Первым ощущением было недоумение. Никто из начальства разъяснений не давал, а повседневные призывы к бдительности в создавшейся обстановке приводили к взаимной подозрительности, замкнутости и стараниям избегать серьезных разговоров даже при встрече с приятелями. Когда же стало известно, что арестованы член Военного Совета и начальник политуправления, выходец из рабочей семьи, известный почти фанатичной любовью к партии и бдительностью, недоумение сменилось растерянностью, а затем какой-то тоскливой апатией.
Но самое страшное и нелепое заключалось в том, что возможность нападения на СССР все больше становилась реальностью, а военачальники, в которых мыслящие офицеры привыкли видеть не только героев времен гражданской войны, но прежде всего людей будущего, исчезали один за другим.
Мысль, что наверху не знают о происходящем, была исключена. Не могли же арестовывать маршалов без ведома верховного!
Нудные и нелепые разговоры со следователем по ночам, выматывание нервов, волнения за Родину и семью так же неожиданно закончились, как и начались, — освобождением в 1938 году.
Сознание подсказывало, что молчание — золото (тем более что была взята подписка о молчании), но совесть с трудом мирилась с этим.
Осенью 1938 года он вернулся в часть, где пришлось срочно наверстывать упущенное в подготовке к войне.
Большинство его коллег, как и он сам, старались глушить тоскливое настроение безмерной работой, тем более что было над чем трудиться. Но, конечно, даже самое сильное утомление не могло заглушить тревогу за общее ослабление кадров армии, тревогу, которая как-то парадоксально сочеталась с апатией к своей личной судьбе.
А потом — 22 июня 1941 года. Другие мысли, другие дела — ведь нельзя воевать вполсилы.
В двух или трех случаях, став командиром лодки, а потом дивизиона и бригады, наконец, к лету сорок второго, — одной из военно-морских баз, он почти не реагировал на вызовы и допросы подчиненных ему офицеров. Возможно, потому, что все было обставлено «в соответствии с действующими инструкциями и положениями».
На этот раз, в случае с майором, обвинение было настолько нелепым, что сам подозреваемый ничего не мог понять, а затем решил, что его разыгрывают, так как авиация к ночным действиям не привлекалась вовсе. Однако следователь держался другого мнения. Самым удивительным оказалось утверждение, что якобы вследствие доклада офицера для связи ВВС недостаточно обеспечили успех последней операции.
(Это напомнило контр-адмиралу логику первого обвинения, предъявленного ему на Дальнем Востоке.)
Майор пытался разъяснить, что постановка задач авиации и объем ее использования в конечном итоге определяется командованием, и все же не смог избежать сакраментального вопроса: «Что вас побудило?» Не дождавшись ответа, человек с сумкой угрожающе повысил голос. Тогда майор, которому все вдруг стало совершенно безразлично, тихо сказал:
— Я вам отвечать не буду!
— Ах так?! Тогда подпишитесь под протоколом и этой припиской «об отказе давать показания»!
Еще тише и еще спокойнее майор ответил:
— Я ничего подписывать не буду.
Последовала недоуменная пауза, вслед за которой на повышенной ноте, но с долей растерянности угрожающе прозвучало:
— Ах так?! Ну, вы сейчас заговорите иначе! — При этом гость штаба сгреб все бумаги в сумку и вылетел из помещения. Еще больше он растерялся, когда чья-то стальная клешня больно сжала его запястье и оттянула под веранду дома.
— У нас здесь днем ходить не полагается, — спокойно, но твердо изрек комендант и выразительно показал на небо. — Вы, наверное, к командиру базы? — Гайк слышал весь диалог через открытое окно. — Так я вас провожу в тоннель…
Читать дальше