Виктор Кондратенко - Курская дуга

«Вот и концовка очерка «В освобожденном селе», — слушая рассказ партизана, подумал Дмитрий и спросил:

— Где вы, Трофим Кузьмич, начинали партизанить?

— Под Волчанском, а дошел до Брянских лесов. Отрядом все время командовал бывший директор сахарного завода Алексей Алексеевич.

— Жданов?

— Он, точно, он! А откуда вы знаете? — Партизан собирался свернуть новую «козью ножку», но от удивления так и застыл с кисетом в руках.

— Случайно попал в дом к Жданову, когда гитлеровцы подходили к Волчанску. Жданов тогда собирался уходить в подполье. Его дочка служит со мной в одной части. Сейчас напишу ей. Она, наверное, думает, что отец погиб.

— А я на сахарном заводе мастером работал. Хорошо знал Елену Федоровну, жену Алексея Алексеевича. Веру тоже видел, но только мельком и сейчас что-то плохо припоминаю. А скажите, товарищ майор, Елена Федоровна жива?

— Нет… Под бомбежку попала… Погибла…

— Жаль. Очень ее уважали рабочие. В яслях она работала. И всегда такая добрая, ласковая была. Одним словом, сердечная женщина. Детей крепко любила. — Партизан закурил «козью ножку» и, опираясь на палку, встал. — Ну, что ж, поговорили, вспомнили кое-что, пора и на покой. Только плохо спится в метель. Многое сна напоминает… — И он медленно пошел к лежанке.

Дмитрий написал письмо Вере, закончил очерк.

Свечка догорала. Воск растекался по донышку консервной банки, В его желтой жижице погас слабый язычок огня. Дмитрий улегся на лавке. Он стал думать о Вере, о том, сколько радости принесет ей письмо, и мало-помалу задремал.

Дмитрий вскочил от громкого стука в окно.

— Хозяйка, как пройти на Медовый поселок? — раздался за окном чей-то голос.

— Идите прямо. За селом увидите большой дуб, свернете направо, а там уж по столбам, — ответила Семеновна с печки.

Дмитрий не успел укрыться шинелью, как послышались шаги и снова кто-то забарабанил в окно.

— Хозяйка, дай огонька!

— Заходи! — крикнул Дмитрий и зажег электрический фонарик.

В избу вошел солдат и, став у порога, козырнул:

— Извините, товарищ гвардии майор, потревожил вас.

— Ладно, прикуривай! Как метель?

— Не стихает! Мороз…

Надев шинель, Дмитрий вместе с бойцом вышел на улицу.

— Ты из хозяйства Курбатова? — спросил он солдата.

— Так точно! Пойду догонять своих, — ответил тот и зашагал в метель.

Ветер доносил до слуха Дмитрия скрип полозьев, перебранку ездовых и отдаленный вой волков. Едва уловимый свет луны пробивался сквозь тучи и снежные вихри.

«Как в сталинградской степи в пургу, — подумал Дмитрий. — В такую погоду шли моряки на Манштейна». И он вспомнил матроса, который просил у него в степи закурить. Бескозырку, засунутую за борт шинели.

— Зачем она тебе в мороз?

И ответ:

— Для атаки!

Дмитрий, стараясь не звякнуть щеколдой, заходит в хату и садится на лавку. Вначале он шепчет какие-то бессвязные слова, но вскоре возникают рифмы, вернее, они вспыхивают, как искорки, и слова становятся в строй.

— Хозяйка, где поворот на Медовый поселок? — снова раздается голос за окном.

— Ступай прямо! За селом увидишь большой дуб, там свернешь направо, — вспоминая слова Семеновны, отвечает Дмитрий.

— Медовый поселок… Медовый… Разбудили… Кончай работу, Солонько, — недовольно бурчит Бобрышев.

Дмитрий тушит фонарик и ложится на лавку. Холодно. Рука болит. Наверно, опухла. Спать! Надо согреться, все пройдет. Но до самого рассвета он не может уснуть. Под окном хрустит снег, звучат громкие голоса, снова кто-то спрашивает дорогу. Иногда у самого окна вспыхивает цигарка, и на стекле искрится морозный узор.

Ранним утром дед Авил привел в избу полковника Ковальчука.

— Они, товарищ начальник? Видите, какой дед. Враз собрался и нашел, — снимая старую заячью шапку, похвалил себя Авил.

— Молодцы, журналисты, приехал вас поблагодарить, — сказал полковник, расстегиваясь.

— Можно переходить от лопаты к перу? — вяло улыбнулся Дмитрий.

— А ты чего скис, шутник, заболел?

— Я? Нет!

— Вчера Ковальчук хрипел, как старый кузнечный мех. А сегодня легче. Все хорошо! Дорожная баня вылечила, — рассмеялся полковник и подошел к Дмитрию. — Дай-ка руку! Ого! Пульс учащенный…

— Вчера мы попали под бомбежку, и меня слегка задел осколок, чепуха!

— С этим не шутят, — серьезно сказал Ковальчук, — надо лечь в госпиталь, я подвезу, он здесь недалеко.

— Нет, я не болен. — Дмитрий прошелся по комнате и почувствовал сильную слабость.

— Ты собираешься ехать на передовую, да? А потом что? Я не хочу пугать гангреной, но, друг мой, надо немедленно лечиться! — напустился Бобрышев.