Иван Толмачев - В степях донских

В торжественном молчании, понурив головы, шагали бойцы, скрипели как-то жалобно, приглушенно сотни, тысячи нагруженных доверху подвод. Шли за ними женщины, дети, тащился привязанный скот. Седобородые старики, выйдя на бугор, останавливались и, повернувшись лицом к родным местам, троекратно крестились. Их сгорбленные фигуры долго виднелись в лучах восходящего солнца.

А враги шли по пятам, радостные, торжествующие. Они бросались в атаки, гарцевали на своих откормленных, застоявшихся конях.

На один из недавно сформированных батальонов Морозовского полка, который шел в боковой охране, белоказаки бросились лавой и стали предлагать бойцам сдаться. Пользуясь попустительством командира батальона (в прошлом кулак, обманом затесавшийся в Красную гвардию), подъехали парламентеры, замахали белыми платками, запричитали на все лады:

— Братушки-и-и... Мила-а-и-и... куда же вы?

— Ай, не столкуемся? Свои жа мы люди. Стойте, поговорим!

И батальон остановился. К нему подъехал офицер с казаком, затеяли митинг. И, словно по уговору, подняли на руки вражеских ораторов, а те завопили:

— Ворочай назад!

— Пра-а-а-вильна-а-а!!!

Тут началось чудовищное: полетели в вороха винтовки, патронташи. Первым это заметил Романовский. С криком «Что вы делаете, изменники?» он кинулся к батальону. Но кто-то ударом ноги вышиб у него из рук оружие, и сразу несколько человек схватили Романовского, навалились, скрутили руки, поволокли на расправу к стоящему поодаль офицеру.

В это время мы и заметили издали всю эту суматоху. Наши пулеметные тачанки только что на рысях подъехали к полку А. Н. Шапошникова. Крики «измена! измена!» больно полоснули по сердцу, и я, не раздумывая, приказал двум расчетам мчаться туда, где уже шел постыдный торг. Мы с Шапошниковым подъехали к батальону в момент, когда солдаты подвели к офицеру Романовского. Бросившись на конвой, вырвали из рук смерти нашего товарища.

Прыгнув на одну из тачанок, Иван Моторкин припал к пулемету и резанул длинной очередью в самую гущу братающихся. Свинцовый ветер мигом опустошил поле.

Открыл огонь и второй пулемет, а за ним почти в упор ударили орудия, и разрывы снарядов вымахнули столбы дыма и земли там, где шел митинг.

Страшное творилось в это время на поле: часть батальона, еще не успевшая сдать оружия, побежала назад, другая, уже бросившая оружие, — метнулась к белоказакам. Те кинулись на толпы бегущих и стали рубить всех подряд. Эта бессмысленная жестокость помогла им навсегда избавиться от наивной веры в братские и миролюбивые чувства белоказаков.

Подошедший кавполк Дербенцева восстановил положение, и марш продолжался.

Понурив головы, брели остатки батальона. Их поставили в голову колонны, в бой не допускали. Это считалось самым позорным наказанием.

На много верст растянулись Донецко-Морозовские войска вдоль полотна железной дороги. Впереди — поезда, подготовленные для ремонта испорченных путей, имеющие запасные рельсы, костыли, шпалы. За ними следом — бронепоезда. Параллельно железнодорожному полотну двигаются беженцы, обозы полков, санитарные части, С боков их прикрывают роты и батальоны, с тыла — бронепоезд.

Продвигались медленно, беря каждый километр пути с боя. Людей мучили жара, жажда, усталость, но никто не жаловался на эти невзгоды. Главное — выстоять, двигаться вперед к намеченной цели.

Отойти в сторону, отделиться от своих нельзя — всюду преследует по пятам злобный, коварный враг. Атаман Краснов приказал Мамонтову, Фицхелаурову и Попову любой ценой не допустить продвижения наших частей к Царицыну и соединения их с главными силами Ворошилова. И белоказаки шли на самые коварные приемы: то устраивали на дорогах засады, то разворачивали на много километров путь, то пускали на нас огромное стадо коров, а сами, спешившись, ведя коней в поводу, подбирались поближе, чтобы налететь внезапно.

Несмотря на строжайший приказ не отлучаться из своих частей и не заходить в казачьи населенные пункты, все же нашлись охотники попытать счастья: попить холодной колодезной воды, перехватить молочка с белым пшеничным хлебом. В хуторе Чернышки из Каменского отряда несколько бойцов забежали по пути в дом казачки — уж больно аппетитно пахло свежим хлебом! Хозяйка — гостеприимная, разбитная молодка Февронья Минаевна Юдина — перед приходом красноармейцев вынула из пышущей печи несколько румяных пшеничных буханок. На скромную просьбу продать по куску она ответила редкой щедростью — метнулась в курень и вынесла пару огромных хлебов. Разрезав пополам и густо посыпав солью, передала их бойцам и от платы решительно отказалась.