Михаил Касаткин - Первозимок

Базар на глазах редел, и Женьке хотелось плакать от обиды. Хотя - на кого?.. Он и сам не знал.

Лихорадочно раздумывая, где и как теперь достать этот проклятый килограмм муки, Женька едва не наступил на мешковину, на которой кучечками были разложены гвозди, скобы, ржавые дверные петли, гайки.

- Осторожно, мальчик! - испуганно воскликнул хозяин этого добра - маленький, седой и сморщенный старик в очках. И тут же, близоруко щурясь, разглядел Женькину книгу. - Что это за фолиант у тебя?..

- Очень ценная книга! Очень дорогая! Первопечатника Ивана Федорова! - торопливо выпалил Женька.

Старик перенял у него вместе с клеенкой его ценность и, поправив очки, близоруко всмотрелся в ровные строчки старой кириллицы.

Женькину грудь захолонуло в надежде. Он видел, с какой жадностью вцепился в его товар старик, как сквозь густую сетку морщин на его щеках пробился румянец: и ждал, боясь лишним словом или неосторожным движением спугнуть покупателя. Старик как завороженный рассматривал книгу, потом будто очнулся вдруг и поглядел на Женьку не то укоризненно, не то осуждающе.

- Продаешь?..

- Так надо, дедушка... Вы купите!

Старик горестно усмехнулся:

- Всего, что я заработал за свою жизнь, мне бы не хватило оплатить эту вещь...

- А мне не надо всего! - с дрожью в голосе торопливо заверил Женька. - Мне один килограмм муки нужен!

- Ты отдаешь сокровище за бесценок... - опять укоризненно покачал головой старик.

- Но мне этот килограмм... - Женька запнулся. - Очень-очень нужен! - И он повторил еще раз: - Очень!

- Если бы у меня была мука, я дал бы тебе... - грустно сказал старик. - Я дал бы тебе, сколько ты захочешь... Но у меня нет ни грамма - я уже много-много дней не видел ее...

Женька медленно завернул свою - кому вовсе ненужную, а кому недоступную - ценность в клеенку.

- Смотри, не отнял бы кто ее у тебя, - жалостливо проговорил на прощание старик. - Такие всегда найдутся...

Женька лишь виновато улыбнулся в ответ. Что было теперь делать? Женька сразу сник и как-то обессилел. Он подумал о картошке за пазухой, и голова закружилась от голода. Он представил, как выйдет на опушку леса и пожует картофель с солью. Но, вспомнив предостережение доброго старика и воровскую подвижность тех сомнительных личностей, что вертелись вокруг него, лесом идти побоялся.

Он решил, что подкрепится, когда свернет в глухой переулок, через который можно выбраться на главную - и недавнем прошлом Комсомольскую - улицу.

Может, там сыщется покупатель.

Но главную улицу он нашел пустынной из края в край и тогда понял, что его надежды на счастливую случайность несбыточны. Кому теперь здесь нужен первопечатник Иван Федоров с его трудами?..

Женька опять сник, и мрачные думы охватили его.

Муки нет и не будет. Он не знал, что грозит людям, о которых говорил вчера неизвестный. Но знал, видел уже, как умеют расправляться с неугодными такие, как Макарка-полицай.

Ему то представлялась виселица на площади, то щелястые вагоны, в которые немцы загоняют прикладами его, мать, других людей... загоняют, как скот, забивая вагон до отказа, пока уже нельзя станет шевельнуться...

Поглощенный мрачными раздумьями, он услышал стук копыт и грохот колес за спиной уже в тот момент, когда ощутил на своем лице дыхание рысаков, запряженных в пролетку. Женька едва успел отскочить в сторону. За спиной кучера восседал, глядя прямо перед собой, будто окаменев, так что даже и не мог заметить какого-то мальчишку со свертком, сухой, важный и от важности невозмутимый мужик.

Женьке захотелось крикнуть вдогонку: «Кыш, кыш, кыш - задрал нос выше крыш!» Это была распространенная дразнилка на их улице.

В пролетке сидел бывший завхоз кожевенного завода Макар Степанович, а теперь Макарка-полицай.

Этого паразита и должна была накормить, напоить Женькина мать, чтобы попытаться спасти людей.

Женька сразу не разглядел даже, что в пролетке есть еще кто-то, а когда из глубины пролетки выглянула и уставилась на него физиономия однокашника Симки, по прозвищу Сиракуз, - Макаркиного сына, Женьку почему-то вновь осенила слабая надежда.

Откуда у Симки такое прозвище, Женька не знал. Раздумывать сейчас времени не было, так как Сиракуз, покосясь на отца и ухмыльнувшись, показал ему рукой: мол, хочешь прокатиться - цепляйся.

Женька не заставил себя уговаривать. На ходу засунул под вельветку свою ношу и, придерживая ее одной рукой, другой, догнав пролетку, уцепился за деревянный борт и вспрыгнул на удобную железную скобу, вроде запяток, будто специально приспособленную для этой цели.