Лев Самойлов - Пароль — Родина

— Мне не ясно, что вы имеете в виду, — сдержанно ответил Толпинский. — Немецкого я не знаю, по-русски говорю хорошо. От разговора я, конечно, не отказываюсь. Но о чем пойдет речь?

— Речь пойдет о политике, о коммунистах…

— Вы ведь знаете, что я — человек беспартийный, к политике отношения не имею.

— Еще бы, — иронически воскликнул Вишин. — Беспартийный!.. А со всем райкомным начальством всегда за ручку здоровался, в президиумах заседал да грамоты получал…

— Я учил детей… — Толпинский положил обе руки на колени и опустил голову. — Я учил детей, — повторил он. — Если вас интересуют вопросы педагогики…

— Плевать мне на педагогику!.. — Вишин придвинулся вплотную к Толпинскому и бесцеремонно ткнул его плеткой в живот. — Вы здесь всех знаете, кто чем дышит, кто о чем думает. Вот и выкладывайте, если вам жизнь дорога. Партизаны здесь появляются?

— Вы пришли не по тому адресу. О партизанах я ничего не знаю. Еще раз напоминаю: я — только учитель.

— Ты советский холуй и враг великой Германий, — взвизгнул потерявший самообладание Вишин. — Значит, не хочешь?.. Не хочешь?..

«Интеллигентный» разговор Вишина с Толпинским закончился арестом учителя. Позже стало известно, что гестаповцы после пыток расстреляли его вместе с несколькими попавшими в их руки военнопленными.

Так «работал» на своих новых хозяев проклинаемый всеми угодчанами Санька Гноек. Не пощадил он и комсомолку Трифонову, заведующую молочнотоварной фермой, хотя в прошлом пытался ухаживать и даже, через соседей, набивался в женихи и предлагал ей «руку и сердце истосковавшегося по любви и семейному уюту человека».

Невысокая, миловидная, с задорной улыбкой на овальном-загорелом лице, с тонкими, сходившимися на переносье бровями, с острыми, по-мальчишески вздернутыми плечами, Маруся Трифонова всегда называла Саньку Гнойка «нераздавленной гнидой», а к его попыткам ухаживать за ней относилась откровенно насмешливо. Узнав, что он собирается свататься к ней (это было за несколько месяцев, до начала войны), Маруся в присутствии подруг расхохоталась и громко, со злостью заявила!

— Старый кобель!.. Да пропади он пропадом со своей любовью. Это же не человек, а тля трухлявая…

Эти слова, конечно, дошли до ушей Вишина, и с тех пор он старался не сталкиваться с Трифоновой. Но теперь, когда он стал важной персоной — немецким офицером, когда в его руках оказалась власть, когда появление его в каждом доме наводило страх и ужас на всех жителей, Вишин решил, что может снова встретиться с Трифоновой и покорить ее сердце если не внешностью и напыщенными речами, то, во всяком случае, новеньким мундиром и материальными благами. Ведь жилось сейчас людям голодно, холодно, а «господин офицер» мог обеспечить свою избранницу и продуктами, и деньгами, и даже, возможно, заграничными тряпками. Во всяком случае, теперь он, как думалось этому грязному человечку с мелкой, мстительной душонкой, представлял собой завидную партию для любой местной красавицы.

В избу Трифоновой Вишин пришел под вечер, когда в доме никого, кроме Маруси, не было. Изменив на сей раз своим обычным привычкам, Вишин не ударил ногой в калитку, не хлестнул выбежавшую навстречу собачонку плеткой, а вежливо постучался в дверь и, услыхав знакомый приятный голос: «Кто там, не заперто», — медленно, со слащавой улыбкой на лице вошел в комнату.

Маруся сидела у стола и зашивала дыры на старом, износившемся платье. Она удивленно вскинула брови и презрительно сощурилась. Огонек злости и гнева блеснул в ее сузившихся глазах, когда она, вместо приветствия, грубо бросила:

— Вот кого черт принес… То-то, слышу, собака разлаялась, чужой дух учуяла.

Вишин сделал вид, что его такое «приветствие» не задело, и с деланной вежливостью спросил:

— Можно мне с тобой поговорить?

— А о чем говорить? — Девушка отложила платье в сторону, воткнула в стол иголку и покачала головой. — Говорить нам не о чем. Иди, занимайся своими паскудными делами, а меня оставь в покое. Дверь недалеко, за твоей спиной.

— Ну к чему такая грубость, — попытался смягчить ее Вишин. — Я пришел к тебе с самыми лучшими намерениями. Ты ведь знаешь, что я… что ты… давно мне нравишься…

— Опять в женихи набиваешься?

— А почему бы и нет?.. Знаешь, еще Пушкин писал, что любви все возрасты покорны. Разреши присесть? Ведь я все-таки гость.

— Никакой ты мне не гость, — отрезала Маруся. — И про Пушкина зря языком болтаешь. Или, может быть, ты у того же Пушкина вычитал, что жених в фашистской форме из волка превращается в ягненка?