Лев Самойлов - Пароль — Родина

Через час в землянку к партизанам, где в углу примостился уже умытый и перевязанный Величенков, будто невзначай заглянул Гурьянов. В землянке было тесно. Выпало свободное время, и каждый из партизан занимался своим делом.

Ходики показывали семь часов. Трудное время — так обычно характеризовал вечерние часы комиссар отряда Михаил Алексеевич Гурьянов. Действительно, партизаны особенно остро испытывали по вечерам тоску по семье, по домашнему уюту.

Люди семейные, они десятилетиями привыкали к размеренному течению жизни: с утра уходили на работу, к вечеру возвращались домой, к жене, к ребятам, к заботам по хозяйству; вечерами слушали радио, помогали детям готовить уроки, вели обстоятельный разговор о делах международных или о нуждах своего села и района с заглянувшим на «огонек» сослуживцем, соседом, добрым приятелем.

На столе уютно попыхивал самовар, по дому привычно хлопотала жена, и все казалось устойчивым, неизменным. Но пришла война — и все сломалось. Правда, редко кто из партизан сетовал на тяготы лесной жизни, и все же Курбатов и Гурьянов отлично понимали, как тяжело их товарищам, как трудно каждому ломать себя, менять характер.

У входа в партизанскую землянку Михаил Алексеевич внезапно услышал громкие раскаты смеха, остановился, прислушался и одобрительно кивнул головой. «Коли смеются, значит, все в порядке». Переждав немного, он осторожно стал спускаться в «подземное царство».

В глубине, на нарах, тускло освещенных двумя небольшими керосиновыми лампами, кучно сидела группа партизан. В центре расположился ефрейтор Илья Терехов. Рядом с ним, сердито посапывая, устроился молодой чубатый партизан Федор Зубилин, спокойный, незлобивый парень, охотник и птицелов. На коленях у Терехова лежала гитара. Видно, до гитары дело еще не дошло, так как Илья «ораторствовал» увлеченно, размахивая руками:

— Я точно говорю, такое постановление было бы уже напечатано, да вот война помешала. Мне его в Калугу на консультацию присылали, но полного его содержания я, конечно, не помню. Мало ли бумаг приходилось подписывать…

Выждав, когда уляжется смех, и не обращая внимания на колючие реплики товарищей, Илья продолжал:

— В общем, так, в постановлении говорится о том, чтобы в Угодско-Заводском районе во время охоты закрывать все магазины и палатки, торгующие мясом и дичью. И это вполне правильно. А то что же получается? Пойдет, скажем, на охоту наш Федя. — Илья кивнул головой в сторону Зубилина. — Парень что надо, ружье, фляга с горилкой, сумка килограммов на двадцать пять. Ходит Федя по лесу, приглядывается, стреляет почти без промаха. Ну, может, и не вполне точно, но все-таки… Заряд дроби всадил одной бабуле в место пониже спины. Бабуля белье вешала, а охотнику из-за кустов не видно. Вот Федя и подумал: не то павлин, не то тетерев выглядывает — благо косынка на голове у бабули пестрая. Ну — и без промаха. А тут собачка метнулась, тявкнула. Разве в охотничьем раже разберешь? Тоже по ошибке собачку за лису принял, попало ей, бедняге. В общем, охота в полном разгаре. А пришло время назад в село возвращаться, сумка-то пуста, не сунешь же в нее бабулю или собачку?.. Что делать?

Илья замолчал и вопрошающе оглядел партизан, словно ждал от них ответа, но все молчали, улыбались, явно заинтересованные этим охотничьим сказом.

— Ты это брось, никогда со мной такого не случалось, чтобы я с охоты пустой воротился, — недовольно проговорил Федор Зубилин.

— Правильно, а почему? — подхватил Илья. — Ты, Федя, хоть и безбожник, но разок в неделю тебе не мешало бы помолиться пресвятой гастрономии. Это она тебя выручает, да и не только тебя, а все ваше охотничье сословие. У нас в Калуге был один дядя, из себя такой видный, симпатичный, и тоже насчет охоты слабость имел. И слава о нем как о великом охотнике по всему городу шла. Только однажды оконфузился дядя. И почему, спрашивается, пострадал? Мелочи не учел. Вернулся как-то домой с охоты, собрал соседей, вывалил из сумки пострелянную дичь, а она одна в одну, потрошеная, а на одном зайчонке даже на лапке ярлычок остался — семь рублей тридцать копеек. Это, значит, цена за килограмм. Недоглядел дядя, ну и, сами понимаете… Вот они, дела-то какие бывают.

Хохотали все, рассмеялся даже Федор, а Игнат Зубилин, отец Федора, только что собиравшийся заступиться за сына и оборвать Илью, — чего зря на парня нападаешь, благо язык без костей! — забыл о своем намерении одернуть ефрейтора, утирал глаза, натужно вздыхал и повторял: