Лев Самойлов - Пароль — Родина

— Товарищи, друзья… Мы уходим, чтобы продолжать борьбу с проклятыми захватчиками, — негромко, душевно говорил Гурьянов, вглядываясь в печальные лица людей и крепко пожимая протянутые руки. Но наша разлука временная. Мы вернемся, обязательно вернемся! Придет время, мы вышвырнем фашистскую гадину с нашей земли, раздавим ее и будем снова все вместе. Ведь дел-то у нас осталось сколько, не сосчитать. А когда придем, в братском кругу вспомним тяжелые дни нашей временной разлуки. Ждите, товарищи, держитесь. Знайте, что нет такой силы в мире, которая могла бы уничтожить, сломать Советскую Власть.

Люди слушали председателя, кивали головами, а некоторые женщины украдкой вытирали слезы, навертывавшиеся на глаза.

— Эх, «Гурьяныч», — тихо протянул кто-то, и в этом коротком возгласе Михаил Алексеевич почувствовал все, чем были полны сейчас сердца советских людей.

— До свидания, товарищи, до скорой встречи…

Гурьянов обнимал и целовал ребят, столпившихся у его ног, а некоторых высоко поднимал над собой.

— Живите, милые, растите, мамок в обиду не давайте…

И в этот момент, будто салютуя на прощание, глухо прозвучали один за другим два взрыва… Подрывники лейтенанта Новикова выполнили задание в срок.

Теперь пора было уходить в лес и остальным партизанам. Уже мчались по шоссе к Угодскому Заводу фашистские мотоциклисты. Уже катился по небу и приближался артиллерийский гул. Дорога каждая минута…

Гурьянов дал команду к отходу. Оставшиеся партизаны быстрым шагом двинулись к лесу.

Соединившись с группой Новикова, они обогнули реку, подались влево от первого партизанского «маяка» — места, где связные должны были оставлять свои донесения, сводки, предупреждения, и, наконец, оказались в партизанском районе — в маленьком, недавно возникшем городке под землею, в глубине лесного массива.

Лес как лес. На земле никаких следов. Обе землянки вровень с землей. Хорошо замаскированы. Дневной свет не проникает ни в одну из них. Посторонний человек может в двух шагах пройти мимо и не заметить «подземного царства».

Весь отряд разместился в двух землянках.

В стороне, примерно в четырех километрах восточнее, несколько совсем не приметных глазу запасных землянок — на всякий случай.

Партизанские посты размещались поодаль. От часовых, стоявших на постах, к землянкам тянулись прикрытые листвой и валежником веревки с подвешенными консервными банками. Самодельная партизанская сигнализация! По приказу командира отряда прибегать к ней следовало только в крайних случаях.

— Эх, и техника же! — не удержался от замечания Терехов. — Высший класс… На грани фантастики…

Не успел Гурьянов с друзьями спуститься в землянку, как их окружили партизаны: «Ну что там? Пришли немцы или их назад погнали?..»

Гурьянов обстоятельно, ничего не упуская, рассказал товарищам о последних часах и минутах пребывания в райцентре, о своем прощальном разговоре с оставшимися жителями села, о взрыве промышленных объектов, о немецких мотоциклистах, которые сейчас уже, наверное, хозяйничают в районе.

— Ребятишек жаль… — Он вдруг закрыл лицо руками. Странно и тяжело было видеть партизанам этого большого и сильного человека, на мгновение выдавшего свои чувства и переживания. — Всех жаль… все жаль… — глухо проговорил он, затем резко опустил руки, выпрямился и заключил: — Так что теперь — только биться… За все и за всех, товарищи!..

Партизаны слушали молча. Казалось, не десятки сердец, а одно большое человеческое сердце сжалось и замерло от боли. Лица словно окаменели, и только великая ненависть к врагу, к захватчикам читалась в глазах каждого человека.

— Надо отряд привести к присяге, — наклонившись к Карасеву, чуть слышно сказал Гурьянов, и лейтенант понимающе кивнул головой. Правильно говорит Алексеич. Сейчас слова присяги облегчат сердца людей и прозвучат особенно проникновенно и ободряюще. Партизанская клятва сама рвется из груди.

Уже вечереет. На небольшой полянке, в отдалении от землянок, выстроился весь отряд. Лучи заходящего солнца нет-нет да и прорвутся сквозь густую листву, и кое-кто с затаенной грустью глянет поверх деревьев на медленно плывущие облака, на такое знакомое, близкое, родное небо, которое сейчас, в эту минуту, стало еще ближе, еще роднее. Небо Родины! И словно отвечая на думы каждого, торжественно звучат слова партизанской присяги, которую негромко читает Гурьянов.

«…Даю священную клятву честно и преданно служить Родине, всеми силами бороться против фашистских захватчиков, отдать Родине, если потребуется, свою жизнь. И если я нарушу эту клятву, да покарает меня рука советского закона.