Андрей Малыгин - Зеркало, или Снова Воланд

«Ох уж эти женщины, эти бесчувственные легкомысленные создания!..»

И он решил усилить трагические ноты, доведя их до уровня трагического гротеска:

«Да, эти безмозглые, алчные насекомые уже предчувствуют смерть и, как безжалостные стервятники, кружатся над погибающей неопытной плотью…»

«Да-да, конечно. Образно, красиво и больно… в молодое, горячее и любящее сердце впились острые шипы от тех самых роз, что он приносил ей на долгожданные встречи…»

По телу Жорки пробежал неприятный озноб, и он даже поежился.

«Черт возьми, как образно и живо! Почти ощутимо. И с чем же еще можно сравнить столь печальную судьбу, как не с бесчувственной холодной старухой, которая свое уж давным-давно отлюбила и не может, просто не способна понять жгучих страданий этой молодой неопытной души. Которая… в свою очередь, умирая, естественно, остывает и превращается в… подобие морозной и снежной равнины… По-моему, очень образно и натурально!

Ну что ж, теперь остается как бы подвести черту и еще больше углубить трагизм положения, пристегнув сюда и самых близких родственников. Показать, что эгоизм и бесчувственность девушки волей-неволей в конечном итоге привели к целой семейной драме».

Слова уже потекли сами, автоматически выхватывая и нужные рифмы:

Жорка смахнул рукой набежавшую крупную слезу и тяжко вздохнул.

«Не позавидуешь… Вконец исковеркана судьба человека, а ей хоть бы хны… Хамство какое-то!.. Ну а чем же, скажите, пожилой-то человек провинился перед этой безжалостной эгоисткой? Ведь своим уходом она омрачила всю, теперь уже наверняка недолгую старость и этой бедной женщины…»

Жорка обвел все три куплета в рамочку, в конце последнего поставил большой восклицательный знак и зафиксировал дату — 13 октября 1987 г.

«Да, по-моему, получилось неплохо! Хороший четкий размер, практически идеальные рифмы, понятный, просто разжеванный смысл на фоне трагических событий. Да и, прямо скажем, хороший наглядный урок для всех остальных девушек — прежде чем так вот уйти, надо сто раз хорошенько подумать, а во что это может вылиться потом…

Вот вам, товарищи редакторы и критики, правдивый кусок из современной советской жизни. Любовь и смерть, две неотъемлемые стороны нашего бытия… Почти как у Ромео и Джульетты… Хотя там чувства их были взаимны… Ну неважно, из подтекста любому дураку понятно, что вначале и она к нему испытывала влечение… и, может быть, даже сильное. Иначе бы они так долго не встречались…»

Захлопнув блокнот, и закинув нога на ногу, с чувством выполненного долга, он откинулся на спинку скамейки и облегченно вздохнул: «Ну вот, в нашем полку поэтических произведений и прибыло».

Оглядевшись по сторонам, он обнаружил, что незаметно для себя оказался на лавочке как раз напротив бывшего губернаторского дома. Перед самым входом в музей на дороге над чем-то колдовали рабочие в оранжевых накидках. Очевидно, ремонтировали асфальтовое покрытие. А слева от него, на другом конце лавочки, находилась какая-то компания. Наверное, точно такие же ротозеи, как и он. Они, похоже, о чем-то спорили. Один из них мягким голосом убедительно говорил другому:

— А мне кажется, что замечательно. Я бы даже сказал, что этот молодой человек просто неприлично талантлив. Да, да, да! Так образно и неизбито, такая высокая поэзия. Как ты думаешь, Галактион?

— Знамо дело… может, оно в точности и так… — отозвался тот, к кому обращались.

Жорка удивленно насторожил уши:

«Уж не о нем ли треплются эти… брехуны? Довольно странно. И откуда им вдруг стало известно про только что написанные стихи?.. Но если все же о нем, то, похоже, что этот очкастый хмырь кое-что смыслит в поэзии».

— А я вот категорически не согласен! Какая же это поэзия? — возразил неизвестный шарообразный тип с торчащими, как у кота, усами, в упор взглянув на Буфета. — Да-да, вы совершенно правы, мы говорим о вас. И знаем о вашем стихосложении как раз потому, что совсем недавно вы мне эти стихи кричали в самое ухо… У меня даже и сейчас еще там звенит, — и он как бы в подтверждение слов поковырялся в ухе коротеньким пальцем.