Андрей Малыгин - Зеркало, или Снова Воланд

Дефилируя мимо одного из спонтанно возникших человеческих островков, Жорж на минутку притормозил и попытался ухватить нить в сбивчивом рассказе некой благообразной гражданки, которая собравшимся вокруг нее ротозеям раздавала весьма занимательные сведения. Поглядывая на окруживших ее сограждан из-под сползших на кончик носа очков и, энергично взмахивая руками, дамочка в первую очередь забросала словами обалдевшего от вина и приводимых ею фактов худосочного мужичка.

— Ой, батюшка, аллюминация-то какая вчерась была-а. Страшное дело, сердешный! Вода-то из-под каменьев вдруг как вздыбится, и в разные цвета, в разные цвета зажигается. А и в небе-то тоже все хлопает да взрывается. Одним словом несусветная аллюминация, милай. Не сумлевайся, чудашенька. Истинно тебе, касатик, говорю!

А впечатлительный мужичонка только хлопал осоловевшими глазами и отрывисто восклицал:

— Да ну? Ешкин кот! Вот это пирамидон, вот это кордебалет, мать моя!

От подобных известий и восклицаний Жорж нетерпеливо крутанул головой и, как норовистый, необъезженный рысак, полетел вперед.

Эх, если только бы вам довелось понаблюдать за лицами и глазами и тех и других! Впечатление непередаваемое! А чему удивляться? Сильные эмоции рождают и убедительные слова, которые в свою очередь способны просто творить чудеса, превращаясь из скудного пересказа в богатое народное творчество. Понятное дело, что язык — инструмент мыслей. Что созрело в голове, то и наружу охотно просится. И пошло, и поехало. Глядишь, и газетчики пронырливые с репортерами тут как тут. Хвать такого информированного свидетеля — и быстренько, быстренько из него фактики и подвытряхнут. Время — деньги. Чем быстрей, тем больше. Сняли с сердешного свидетельские показания, и назавтра из одной правдивой газетки узнаешь, что город подвергся метеоритному дождю. А из другой — не иначе, как нашествию божьих коровок…

Вот тут и раздумывай и ломай голову, а что же все-таки в действительности-то произошло. А уж народ приукрасил, раструбил, разнес…

Да, ну а теперь, дорогой читатель, представь себе, о чем поговаривали люди после всего, что на самом-то деле свершилось…

Одним показалось, что во время салюта и фонтанирования разноцветной воды слышались раскаты гулкого низкого смеха, смахивающего на гром, доносившиеся откуда-то сверху, а другим… А, не будем всего пересказывать, не наше это дело. И, кстати говоря, не трудно заметить, что специфические выражения в рассказе впечатлительной особы чрезвычайно напоминали язык небезызвестной нам Марьи Тимофеевны Чугуновой — того самого стрелка военизированной охраны. Ну, наверное, вы ее еще не забыли. А что, и вполне возможно. Каждый волен препроводить свое свободное времечко как ему заблагорассудится. А уж тем более, когда и времени-то у вас предостаточно, когда одни сутки работаешь, а целых трое, как говорится, проводишь в свободном плавании.

Так вот, наслушавшись диковинных рассказов то ли настоящих очевидцев, то ли уж очевидцев очевидцев, Жорж Бурфетович пребывал в упоительном и редком состоянии вдохновения. Словно капли божественной росы вдруг пролились на него прямо с неба. Он почувствовал внутри себя благородное клокотание рвущегося наружу сердца. Его крупную голову с глубоко посажеными глазами переполняли просто сумасшедшие мысли и до совершенства отточенные рифмы, непременно просившиеся выплеснуться в строки нового литературного произведения, тему которого, правда, еще и сам он пока точно не знал. Мысленно он пытался обращаться то к одной, то к другой поэтической теме, но ничто его до конца не удовлетворяло. Писать стихи о нежной и потаенной страсти он не умел, да и пребывал в совершенно ином расположении духа, когда удары чувственного сердца напоминали удары кузнечного молота, а от серенькой затасканной обыденности тянуло к свежей трагической неизвестности. Хотелось бросить в лицо этим бездарям-людям, наслаждавшимся глупой тишиной и остановившимся воздухом, букет стремительных и хлестких слов, взорвать этот ненавистный его сердцу покой, и Жорж, вынув из кармана блокнот и ручку, начал тут же набрасывать:

Впрочем, вы, может быть, с удивлением спросите: и откуда в простом провинциальном городке, в глубине России взялись такие заграничные имена и фамилии? И будете совершенно правы. Дело в том, что это был лишь поэтический псевдоним молодого человека. На самом же деле его звали гораздо проще — Жорка Буфетов. Или, как его называли знакомые за глаза, просто Буфет.