Дэвид Мэдсен - Шкатулка сновидений

— Доброе утро, господин Хендрик, — пробубнил он. — Надеюсь, вы хорошо спали?

— Вообще-то…

— Завтрак накрыт в утренней комнате, правда, остальные домочадцы уже поели. Честно говоря, они съели все: мюсли, фрукты, яйца всмятку, пармскую ветчину, кеджери [28] Кеджери — блюдо из рыбы, риса, яиц, лука и т. п.. , жареную blutwurst [29] Кровяная колбаса (нем.). , многочисленные выдержанные сыры…

— А хоть что-нибудь осталось?

— Множество хрустящих булочек к завтраку, сэр. Вытащив из кармана маленькую щетку, Димкинс начал чистить мою висящую на спине стула юбку от пуха и хлебных крошек.

— Я должен спросить, сэр, — заметил он. — Граф интересуется, не хотите ли вы сменить одежду на что-нибудь более подходящее для вашего вечернего выступления.

— Ах да, мое выступление. Вообще-то, Димкинс…

— Видите ли, сэр, многие пожилые люди в нашем городе, так сказать, консервативны, привязаны к обычаям. Ваши сексуальные предпочтения меня, конечно же, не касаются. На самом деле, мне очень нравятся извращенцы — постыдные, скрытные, тайные ощупывания под покровом глухой ночи, быстрое удовлетворение между ног абсолютно незнакомого…

— Я не извращенец, Димкинс! — закричал я.

— Нет, сэр, конечно же, нет. В любом случае, граф Вильгельм подумал, что, возможно, вам подойдет угольно-черный костюм в тонкую полоску с хорошим узорчатым галстуком, если он отыщет его для вас. Как вы на это смотрите?

— Отлично, — угрюмо отозвался я.

— Я принесу вам всё до вашего выступления, сэр.

Убрав щетку обратно в карман, Димкинс начал медленно кружить по комнате, и я понял, что он ждет, когда я выберусь из кровати. Я же был абсолютно гол и не собирался вставать в его присутствии. Вместо этого я спросил:

— Вы давно служите у графа, Димкинс?

— Двенадцать лет, сэр. Я, конечно же, не живу здесь. Сам граф считает это дурным тоном. У меня есть маленький домик на окраине города. Я хочу сказать, у нас с женой есть маленький… да, у нас с женой…

К моему крайнему удивлению, он внезапно бросился к краю кровати и рухнул на колени. Потом Димкинс зарыдал.

— Господи, да что случилось? — спросил я.

— О, сэр! — прохныкал он. — Простите мне мою слабость и женские эмоции! Быть может, вам удастся мне помочь? Я в отчаянии, сэр, в глубоком отчаянии! Я подумал, простите меня за эту дерзость, я подумал, что такой известный и просвещенный человек, как вы… ну… что вы посоветуете, что мне делать!

— Что, черт побери, вы имеете в виду, Димкинс? У вас какие-то проблемы?

Он обратил ко мне свое печальное, залитое слезами лицо и слабо улыбнулся.

— Не у меня, сэр. У моей жены.

Немного приподнявшись, он переместил свое тело на кровать и раскинул руки жестом благочестивой мольбы.

— Пожалуйста, не говорите его светлости про мое дурацкое поведение! — попросил он. — Меня тут же уволят.

— Я буду нем, как могила, — пообещал я.

— Я знал, что могу довериться вам, сэр. Как только я вас увидел… несмотря на юбку… я понял, что вы — порядочный человек.

— Благодарю вас.

— О, сэр, я перевидал здесь все типы человеческих мастей! Да, поверьте мне! Но вы, вы ведь выслушаете меня, правда? И скажете, что делать?

— Не могу ничего гарантировать, — заметил я, — но определенно выслушаю. Так в чем состоит проблема вашей жены?

Димкинс низко опустил голову.

— Понимаете, она не ест. Ну, пара крошек от тоста по утрам и стакан воды днем. Вечером, иногда, ломтик холодного мяса — и все. О, сэр, видели бы вы, в каком она сейчас состоянии…

Он снова заплакал.

— …одна кожа да кости, глаза почти исчезли внутри черепа, и к тому же она совсем слаба. Как погляжу на нее, прямо сердце разрывается.

— Но почему она не ест?

Димкинс в отчаянии посмотрел на меня.

— Потому что я ей не позволяю, — ответил он.

— Что?

— Вы должны понять, сэр. Матильда — это моя дорогая жена — всегда была внушительной женщиной. Всю свою жизнь. Даже когда я встретил ее, она была, ну, так сказать, крепкой. К моменту нашей свадьбы она стала похожа на ломовую лошадь. О, поверьте, я ничего не имел против! Нет, сэр, совсем наоборот! Мне нравилось, что она большая. Я обожал ее огромные, похожие на воздушные шары груди, я восхищался ее массивными бедрами, сладкими просторами ее зада, уж простите мою речь, сэр, и я хотел ее только такой. Она, конечно, всегда любила покушать, вечно жевала сладкие пирожные и нежные маленькие пирожки, иногда по нескольку за раз, вы понимаете, и продолжала увеличиваться и увеличиваться. Особенно она любила эти пироги с изюмом и миндалем, которые так хорошо пекут у Шлюстера на Бульваре. Их подают с кремом и сливовым вареньем, но Матильда пристрастилась покупать пироги коробками, приносить домой и есть по вечерам, сидя у камина. Мы были так счастливы, сэр! Вам бы пришлось потрудиться, чтобы отыскать другую такую же счастливую пару, как мы с моей Матильдой!