Крэг Клевенджер - Дермафория

Я вырубил электропитание. Нигде не заискрило. Нигде не задымило.

У меня был галлон толуола и один из сотни шанс на то, что они не начнут палить, когда я открою дверь подвала. Выглянув в щель, медленно приоткрываю дверь и делаю шаг в ночь, к моему единственному шансу на удачу. Разливаю толуол, и он стекает по ступенькам. Только не бросать банку — может выбить искру. Подношу огонек зажигалки к уголку твоей фотографии и бросаю на ступеньки. Можешь считать, твоя карточка спасла нас обоих. И бегу.

Между вспышкой и ревом пламени никакого промежутка. На четыре секунды в пустыне стало светло, как днем. Я промчался их на максимальной скорости. Все ночные обитатели пустыни оказались вдруг под обрушившимся с центральной сцены потоком света. Койоты, луговые собачки, пауки размером с кулак и в десять раз волосатее и так хорошо знакомые канаты жидких мускулов. Без этого света я бы умер.

Пламя утихло, и за этим накатила длившаяся не больше секунды волна тьмы. Ветер успел пощекотать кожу. Я сбавил шаг, и когда грохнул второй взрыв, горячий ураган пригнул к земле полынь. Я остановился передохнуть и оглянулся. Огненный шар размером в половину дома поднялся в небо. Красиво.

За первым взметнулся второй. Взлетел и разорвался, метнув во все стороны огненные языки, которые, вихрясь, соединились, словно разбежавшаяся было пылающая стая, и вытянулись дугой в сторону Лас-Вегаса. Горели летучие мыши. Злые как черти, они высматривали меня. Надо бежать. Надо обогнать собственное эхо.

Я был в двадцати футах от дома, когда она с треском оторвалась от разлетающихся огненных нитей. В сорока — она катилась, догоняя. В шестидесяти — стихла и рассеялась. Ночная жизнь зарывалась в землю, прячась от апокалипсиса.

Я бежал, пока пламя освещало путь, потом перешел на шаг, когда мир погрузился в темноту. Шагал, соскакивая с шоссе, завидев свет фар. Впереди, на перекрестке, уже мерцал фонарь. Шаря по карманам в поисках мелочи, нащупал таблетки. Достал. Теперь они были единственным уличающим доказательством. Их было вполне достаточно, чтобы отправить меня за решетку даже без привязки к лаборатории. Усталость исчерпала запас спокойствия, ленивые плывуны делирия цепляли за ноги, стягивали грудь и шею и душили. Я запаниковал и проглотил все.

Дальше память расплывается.

Память хватает себя за хвост среди горящих летучих мышей и плавящихся ногтей; Оз рушится, превращаясь в дымящийся синяк на лике пустыне, далекий пожар догорает, и телефонная будка темнеет. Не видно ничего, кроме черного металла и пластикового ящика аппарата. Только почему он зеленый? Глаза привыкают к темноте, и я уже не в телефонной будке. Зеленым светится монетоприемник кабинки номер четыре. Нащупываю деревянную панель, защищающую Стеклянную Стриптизершу от мира, окружающего розовую комнатушку.

То ли я проваливаюсь сквозь пол, то ли это монетоприемник начинает уплывать. Вытягиваю руку, достаю до выключателя. Из черноты изливается свет. Вижу спешащего вниз по стене зеленого таракана. Он исчезает за кроватью. Моргаю, и жизнь кончается.

Заседание продолжается. Морелл и обвинитель подходят к скамье, занимают места и заводят диспут по поводу внушительной экспозиции улик, пронумерованных, снабженных ярлычками и разложенных на двух приставленных один к другому столах. Улик так много, словно их собирали на месте крушения авиалайнера. Речь идет о допустимости доказательства, и спор разгорается из-за каждой чашки, пакета и конверта, каждого образца почвы, осколка стекла, гипсового слепка отпечатка автомобильной шины, регистрации моего транспортного средства, обожженных кусочков таблеток, записей телефонной компании и так далее, перечню нет конца. Обвинение не в состоянии предъявить ни одного свидетеля, который бы видел меня на месте преступления. У них нет никаких доказательств того, что между лабораторией и остальным миром существовали какие-либо деловые отношения и происходил какой-либо обмен. Каждая представленная улика есть обгорелый фрагмент чего-то более крупного и определенно более уличающего, но само по себе все шатко, неубедительно и спорно. Морелл, к моему удивлению, предъявляет опровержения и возражения с ловкостью фокусника. Позиция его основывается на том, что относительная близость вещественных доказательств к лаборатории не может быть принята во внимание, поскольку эксперты пожарной службы не сумели точно установить силу взрыва и однозначно решить, насколько далеко могли разлететься фрагменты, тогда как в отношении температуры их мнение более определенно, поскольку пожар практически уничтожил все до нулевого уровня. Морелл перечисляет облавы и аресты, имевшие место на прилегающих территориях, указывая на то, что собранные улики могут быть следствием этих действий. В общем, улики ничего не решают, но собранные в кучку говорят мне то, что я уже знаю: доказать что-то, кроме разве что поджога, очень трудно, и вопрос заключается в том, примет их судья или нет.