Брет Эллис - Гламорама

Феликс замирает, затем гасит сигарету в пепельнице и говорит:

— Не знаю я никакого Палакона.

Делая знак бармену, чтобы тот принес еще выпить, я недовольно бурчу:

— Что?

— Палакона нет в сценарии, Виктор, — отчетливо повторяет Феликс.

Пауза.

— Ни фига себе! Погоди-ка, постой. — Я поднимаю руку. — Ау? С тобой все в порядке, зайка?

— Нет, нет, со мной все в порядке, — говорит Феликс. — И прошу тебя, Виктор, не называй меня «зайкой».

— Нет, постой, Феликс, — продолжаю я. — Я говорю о парне, которого я встретил в «Fashion Cafй». Такой типичный еврокретин — он-то меня и пристроил в эту плавучую богадельню. Ну вспомни — Палакон.

Но на Феликса это не производит никакого впечатления. Я таращусь на него, совершенно ошарашенный.

— Я встретился с ним после того, как за мной устроили погоню, — начинаю объяснять я. — В «Fashion Cafй», когда я убежал от черного джипа. Ф. Фред Палакон?

Феликс поворачивается ко мне, он скорее обеспокоен, чем удивлен, и наконец он изрекает:

— Мы не снимали никаких погонь, Виктор.

А затем, после долгого молчания:

— И в «Fashion Cafй» мы тоже не снимали ни одной сцены.

Я снова перевожу взгляд на фотографию и чувствую, что у меня внутри что-то словно обрывается.

— В режиссерском сценарии нет никакого Палакона, — бормочет Феликс, тоже уставившись на фотографию. — Первый раз слышу это имя.

Я начинаю задыхаться, бармен ставит передо мной выпивку, но у меня к горлу подступает изжога, так что я передвигаю бокал поближе к Феликсу.

— Думаю, что именно на этом кадре логичнее всего закончить последний эпизод, — говорит Феликс и исчезает.

На палубе сыро, небо необычно темное, почти черное, тучи раздуваются и лохматятся, словно чудовища, а чтобы мы не забыли обратить на них внимание, время от времени громыхает гром, и за всей этой тьмой, за этим недобрым небосклоном нас ждет земля. На палубе я закуриваю, камера снимает меня со всех сторон, мне удалось раздобыть немного ксанакса, поэтому меня совсем не тошнит, тика у меня тоже нет, на ушах у меня наушники от плеера, в которых, просачиваясь на саундтрек, жужжит песня Dave Matthews Band «Crash Into Me». Я сажусь на скамейку, на мне темные очки, но, несмотря на это, я отчаянно моргаю, а в руках у меня новый журнал, затеянный Гэйл Лав, который так и называется — «Новый журнал», и я сижу на скамейке, пока мне хватает сил. Я мысленно представляю, как Марина падает за борт в черную воду, опускается на далекое песчаное дно, исчезает бесследно, и тут же ее призрак шаловливо проносится по задворкам моей памяти, дразнит меня, а может быть, она и сама спрыгнула за борт, зная, что в противном случае ее ждет нечто гораздо худшее. Шляпка, которую Лорен Хайнд дала мне в Нью-Йорке и которую Палакон попросил меня взять с собой, бесследно исчезла, хотя я перевернул вверх дном всю мою каюту, пытаясь отыскать ее, и пусть на первый взгляд, это совсем небольшая проблема, чутье мне подсказывает, что на самом деле это очень серьезно. Режиссер уже не раз объяснял мне, что то, чего я совсем не понимаю, и есть самое важное.

Прогуливаясь по палубе, я чувствовал, как трудно мне передвигать ногами, проходя мимо киоска, продающего сахарную вату, открытого якобы для детей. Мимо меня по палубе прошли Уоллисы, не заметив меня или не пожелав со мной беседовать, и я оказался не в состоянии разгадать, что скрывается под их фальшивыми улыбками, и мое сердце стучало с перебоями, но на самом деле мне все было безразлично и вызывало апатию, причем даже апатия была какой-то вымученной, и поэтому я даже не пытался побороть ее. Для смелости я продолжал твердить про себя, что я — модель, что СМ защищает мои интересы, что я хорош в постели, что у меня отличные гены, что Виктор рулит, но чем дольше прогуливался, тем больше я начинал во всем этом сомневаться. На палубе мимо меня прошел молоденький немчик, полностью проигнорировав меня, но он с самого начала не имел особенного отношения к основному сюжету, и все сцены, в которых он участвовал, были вырезаны, причем это ничуть не нарушило непрерывности действия. На палубе рабочие из съемочной группы демонтировали дымовые машины и укладывали их в упаковочные клети.

Европа надвигалась на меня, океан, тускло поблескивая, уплывал за корму, тучи рассеивались и светлые проплешины в небе становились все обширнее и обширнее, пока небо вновь не стало ясным. На палубе я стоял, вцепившись в ограждение, считая, сколько времени мною уже потеряно, а картинка сначала стала размытой и нечеткой, но затем объектив навели на резкость, и кто-то, проходя мимо меня, насвистывает «На солнечной стороне улицы», но когда я поворачиваюсь, там, как и следовало ожидать, никого нет. Я опускаю взгляд вниз и начинаю от нечего делать разглядывать свои ботинки — и тут я замечаю рядом с одним из них маленький кружок конфетти, а рядом с ним — еще один.