Джим Томпсон - Неудачник

Проглотив слюну, я отвернулся от меню, которое изучал, и чуть не столкнулся с проворным, похожим на птичку невысоким человечком, который стоял за моей спиной.

— Вы, случайно, не Джим Томпсон? Ну конечно, так и есть, вылитый Джим! — Он склонил голову набок, радостно улыбаясь. — Какого черта ты делаешь в городе? А отец с тобой? Ты, верно, меня и не помнишь.

Я хотел сказать, что действительно не помню, но он продолжал болтать и сам себя назвал, не дав мне и слово вставить. Когда-то он был владельцем салуна в Анадарко, где я родился, где папа был судебным исполнителем, а позднее шерифом. Сейчас он с женой держит пансион здесь, в Оклахома-Сити, и желает лишь одного: чтобы я, сын его лучшего друга, перебрался в его заведение.

— Я бы с удовольствием, — сказал я. — Уверен, что мне было бы у вас очень удобно, но только я не собирался задерживаться в Оклахома-Сити.

— А почему? — тут же спросил он. — Это же лучший город самого замечательного штата во всей стране. Что ты найдешь в другом месте, чего не сможешь найти здесь?

— Понимаете, — сказал я, — я не имею возможности снимать комнату. Я на мели, не могу найти работу, а...

— Черт побери, — фыркнул он, — а ты думаешь, я решил, что это для маскарада ты так вырядился? Ясно, что на мели. Ясно, что не работаешь. А кто сейчас имеет работу?

У него, заявил он, я буду чувствовать себя как дома, потому что все его наниматели сидят на мели. Время от времени они подыскивают какую-нибудь случайную работу, получают доллар-другой и тогда платят ему, сколько могут. Я тоже могу так делать и даже обязан, иначе он будет оскорблен.

Итак, я пошел к нему, и его жена приготовила мне потрясающий обед. И весь день то он, то она забегали ко мне в комнату — самую хорошую и уютную во всем доме, — изо всех сил стараясь, чтобы мне было приятно и уютно. Они нашли мне старый костюм, который хоть и был поношенным и не совсем мне по размеру, но по сравнению с тем, что на мне, казался просто великолепным. Они даже раздобыли мне старенькую, но работающую пишущую машинку и целую кипу бумаги.

Я храню очень живые воспоминания о той зиме в Оклахома-Сити. О написанных мною двух рассказах, которые не смог тогда опубликовать. О продаже статьи в три тысячи слов в торговый журнал, который заплатил едва ли за десятую их часть. О распространении рекламных листовок по десять центов за час и о рытье канав для канализации практически даром. О том, как Элли Иверс попытался втянуть меня в крупную аферу. И о маленькой проститутке по имени Трикси.

Работы по проведению канализационной системы финансировались штатом по так называемой программе «Помощь безработным». Но насколько я понял, единственные, кто извлекал из этой программы помощь, были кучка политиканов, наблюдатели за программой и владельцы недвижимости. Наблюдатели загребали огромные деньги, практически ничего не делая. Владельцам домов перепадало неоценимое улучшение их собственности — тоже почти за гроши. Мы же, рабочие, рыли канавы глубиной в одиннадцать футов при опасных, тяжелейших условиях, — впрочем, я просто расскажу, что мы получали за этот каторжный труд.

Об этой работе мне сказали двое бывших рабочих-нефтяников, Джиггс и Шорти, — о них я расскажу позже, — которые проживали в том же пансионе, что и я. Не имея машины, мы ежедневно ходили пешком на работу и назад, по восемь миль каждый раз. В течение всего времени, что мы были заняты на рытье канавы, шел дождь или снег, и наша промокшая одежда не успевала просохнуть от смены до смены. Что же касается самой программы, мне не приходилось доселе видеть, чтобы с рабочими обращались столь жестоко и бездушно.

Наверху не было человека, который отбрасывал бы подальше вырытую землю, не давая ей скатиться назад. Следовательно, по мере углубления канавы, было просто невозможно выбросить мокрую землю вверх и как можно дальше от краев. Ты набирал совковую лопату с длинной ручкой, держа ее за самый конец, и изо всех сил подбрасывал вверх рыхлую, мокрую землю. Она попадала на гребень, выросший у канавы, и какое-то время держалась там, угрожая сползти вниз. Затем, медленно, но верно, она оседала и начинала скользить, в результате чего не меньше четвертой части с таким напряжением выброшенной земли падало назад, тебе на голову. Однако хуже всего было то, что траншеи не имели креплений. Не было распорок, которые, по мере углубления в землю, удерживали бы грунт от оползней и провалов.

Эти оползни были сущим наказанием. Насколько именно они страшны, вы поймете, если, подобно большинству людей, испытываете боязнь быть погребенным заживо. Оползни были двух видов. Например, внезапно сползала часть насыпи по бокам, и ты оказывался закованным в сырую землю по колени или по пояс. Второй, более страшный, состоял в лавинообразном обрушении грунта сверху. Внезапно все вокруг темнело, как будто кто-то задул лампу, и ты отчаянно бросался вперед, подальше от места оползня. И через мгновение то место, где ты только что работал, уже не было канавой: на все одиннадцать футов его заполняли полузамерзшие комья земли.