Свифт Грэм - Свет дня

Меня иначе воспитывали. Но все равно где-то что-то улавливаешь насчет Бога. Запах его какой-то чуешь, точно церковный. Я запомнил прочитанное где-то вслух: нет, мол, такого грешника, которому Бог не подставит страховочную сеть своей любви.

Рейчел так полностью от него и не отказалась, вот что я думаю.

Есть он там наверху или нет, я не знаю, и насчет сети тоже не знаю. Но думаю, что так должно быть здесь, у нас. Хоть один человек должен найтись, который подставит тебе сеть. Что бы ты ни сделал, как бы ни напакостил. Это не вопрос правильного и неправильного, что хорошо, а что нет. Это не вопрос справедливости.

Даже для Дайсона кто-то должен найтись. Не знаю кто. Знаю только, что не я.

Сворачиваю на подъездную дорогу и жму на газ. Еду, наконец-то еду. Вылетаю на A3.

Что бы ты ни сделал, как бы дурно ни поступил. Даже если ты злостный нарушитель. Даже если ты совершил худший проступок на свете, такой, на который никогда в жизни не считал себя способным, и убил другого человека. Даже если этот другой – тот самый, кому ты в прошлом подставлял сеть.

Марш посмотрел на меня долгим взглядом. Лицо суровое, твердое, как будто он решает, казнить меня или миловать.

Даже усталый учитель может показать тебе где раки зимуют. Даже дружелюбный на вид полицейский может вогнать тебя в холодный пот. Работа в полиции – это власть (многие поэтому и идут). Власть, которая уходит от них, когда они уходят на пенсию.

Твое последнее дело. Можешь вести его так, можешь этак. Все равно скоро вольная птица.

Потом его лицо смягчилось. Стало лицом человека, которому требуется помощь, которому нужно сделать прыжок.

Было около часа ночи. Мои показания лежали на столе под его рукой. Он пододвинул листки ко мне.

«Ну ладно, – сказал он. – Я думаю, достаточно. Подписывайте».

Останавливаюсь где обычно. Еще нет и четверти второго. Два часа с лишним в запасе. Но это долгая процедура, никто там не старается ничего тебе облегчить. Учишься приезжать загодя. Сначала передача, всегда волокитное дело, потом само свидание. Заявляешь о себе у входа и ждешь. Это добрый час. А если проголодался...

Учишься класть на это целый день. Следующий раз – только через две недели. Очень часто я приезжаю даже раньше сегодняшнего (сразу сюда, без кладбища) и только рад этому. Побыть близко.

И всегда, запирая машину, думаю: настанет день, когда это произойдет в последний раз. Настанет день, когда я отойду от машины один, а вернусь не один.

Столько всего привычного, что становится частью тебя, как рукав, как кожа. Поездка на работу, дверь, лестница. Рита со вскипяченным заранее чайником.

Наблюдаешь за кем-то – изучаешь его привычки, ежедневные маршруты, чтобы знать, когда он от них отступит.

Хотя этот маршрут у меня не первый. Девять месяцев она пробыла в Эссексе – поездка в Сау-тенд занимала целый день. Потом, по счастливой случайности, обратно сюда. И в любой момент могут опять куда-нибудь перевести – мы оба это знаем. Ни с того ни с сего.

Но если это случится, я готов. Буду ездить. Я узнал, где они все расположены – тюрьмы, куда берут женщин с пожизненным на второй, на третьей стадии [4]. Точки на твоей карте.

Отстегиваю ремень и лезу в бардачок. Большой незапечатанный коричневый конверт. Пролежал там весь день. Мое очередное приношение, двухнедельная работа – разумеется, вынут и просмотрят, прежде чем передавать. Мне без разницы. Привык. Пусть читают каждое слово, если им надо. Это не любовные письма, немножко другое. Репортажи из внешнего мира с двухнедельным интервалом.

Пусть себе хихикают, пусть думают что хотят. Надзиралки. Надзорки.

Джорджи-Порджи наш. Ездит и ездит, все ему мало.

А другой конверт обычно лежит у них, дожидается меня. Что-то отдаю, что-то забираю. Мое предыдущее с ответом учительницы. Сарины репортажи, впрочем, невелики. Тюремная рутина – что о ней писать.

Есть кое-что другое, про что она пишет. Императрица Евгения.

(Особой проблемы это не составило. Дали, конечно, отсрочку – ввиду тяжелых обстоятельств. Был договор с издательством, она уже начала – и отказалась от дальнейших выплат. Работа не ради денег. И кому, собственно, какое дело? Можно и не писать, что переводчица этой книги отбывает наказание за убийство.)

Переводчики так и так теневые люди, промежуточные люди.

По крайней мере, это держит ее на плаву. Этакий плот на троих. Она, я и императрица Евгения. На четверых: еще старый муж-император. Мы с Сарой разговариваем о них как о знакомых.