Жюль Валлес - Инсургент

— Плевать я хочу! Мы пришли и не уйдем! — заявляет Тренке и прислоняется к стене, как часовой.

Появляется буржуа в коротеньком пиджаке с вытянутой физиономией.

— Что вам угодно, господа?.. — произносит он, обращая на нас свой мрачный, — и какой еще мрачный! — взгляд.

Голос его слегка дрожит, также и руки.

Короткое молчание.

Надо начинать!

— Вам, конечно, известно, милостивый государь, письмо господина де Кератри, где он предлагает всем депутатам в ответ на декрет об отсрочке открытия Палаты [87] Палата — Законодательный корпус Второй империи. В конце 60-х гг. в нем была довольно значительная оппозиционная группа, состоявшая из умеренных буржуазных республиканцев и нескольких буржуазных радикалов. Вопрос об отсрочке сессии Законодательного корпуса революционные группы стремились использовать для того, чтобы высказать республиканским депутатам от Парижа ряд горьких истин и разоблачить их антинародную сущность. 1869 г. можно считать началом полного разрыва революционной демократии с буржуазными республиканцами правого крыла. явиться к Бурбонскому дворцу в день и час, когда согласно закону должна была открыться сессия. Народное собрание постановило потребовать от представителей Парижа, чтобы они категорически высказались по этому поводу, и поручило нам добиться их присутствия на заседании, где народ выразит свою волю... Вы придете?

Руки его продолжают дрожать; такой широкоплечий и как будто решительный с виду, он, по-видимому, в замешательстве.

— Я не отказываюсь. Но я должен посоветоваться со своими коллегами. Я поступлю так, как они.

— Мы передадим ваши слова кому следует, — провозгласил я тоном сентябриста [88] Сентябрист . — В первые дни сентября 1792 г., когда австро-прусские войска приближались к Парижу, в парижских тюрьмах народные массы расправлялись с врагами революции и сторонниками старого режима; при этом было перебито около полуторы тысяч человек. .

Мы поклонились и вышли.

Теперь на площадь Мадлен.

— Можно видеть господина Жюля Симона?

— Войдите, господа.

Вот он, знаменитый чердак.

Многого о нем не скажешь. Это, конечно, не крысиная нора, но далеко и не дворец, запрятанный под крышу.

У Симона вкрадчивые, кошачьи движения, жесты священника, он закатывает глаза, как святая Тереза в истерическом припадке, на языке у него елей, кожа лоснится, губы сморщены, как гузка рождественского гуся. Он узнает меня и идет навстречу, протягивая пухлые потные пальцы.

— Мой бывший и уважаемый соперник...

Я заложил руки за спину и отошел в сторону, предоставив другим опросить этого субъекта.

Как и Ферри, он отвечает что-то неопределенное — он, мол, тоже явится, если так решит его группа.

На лестнице обсуждается мой отказ от рукопожатия.

Мильер возмущается. В качестве старшего он обвиняет меня в том, что я наношу оскорбления из личного самолюбия, и заявляет, что не потерпит, чтобы следующие посещения нарушались подобными выходками.

Он пойдет теперь к г-ну Тьеру [89] Тьер Адольф (1797—1877) — французский политический деятель, историк и публицист. В период Июльской монархии был министром внутренних дел, жестоко подавлял республиканские восстания. Во время Февральской революции 1848 г. пытался спасти монархию. В 1849—1851 гг. являлся лидером партии орлеанистов в Законодательном собрании. В 1863 г. был избран членом Законодательного корпуса. В 1871 г. Национальное собрание избрало его главой исполнительной власти, а потом президентом республики. Руководил кровавым подавлением Парижской коммуны. , но будет «вежливым», — прибавляет он, глядя на меня.

— Будьте, чем вам угодно! Что до меня, так я оставляю за собой свободу не прикасаться к руке врага.

— Вы прекрасно поступили! — одобряет меня молодежь.

Я поступил так, как мне нравилось. Я не признаю ни за кем, даже за старшим, права распоряжаться моими рукопожатиями.

Но как не пожать лапу этому благодушному толстяку с рыжими бакенбардами, с огромным животом и раскатистым смехом, который, прежде чем я еще успел выставить клыки, жужжит мне прямо в ухо:

— А, ругатель, как поживаете? Вы можете быть довольны, что так здорово разделали нас в вашей «Улице»! Да, нечего сказать!

И, похлопывая меня по тому месту, где полагается быть брюшку, он спрашивает, что привело нас к нему.

— Итак, господа, чего же наконец хочет народ? Может быть, он прислал вас за моей головой? Так, видите ли, у меня есть одна маленькая слабость: я дорожу ею. Знаете... старая привычка...