Лао Шэ - Сказители

Обстановка в Чунцине изменилась. Страна вела упорную борьбу с агрессором. Бремя войны оказалось чрезвычайно тяжелым. Кошелек у простолюдинов давно опустел. Кучка аферистов и спекулянтов сколачивала себе капитал на бедствиях страны. Стоимость жизни неимоверно возросла. У простых людей если и были на руках бумажные купюры, то на них все равно мало что можно было купить. В этих условиях некоторые продолжали вести праздный и разгульный образ жизни. Народ роптал.

Чтобы ограничить развлечения, власти издали указ сог ласно которому В Чунцине разрешалось функционировать т ольк о пяти театрам, четырем кинотеатрам и одному залу народных сказов.

У Баоцина была хорошая репутация в городе, исполнял он сказы о войне сопротивления, и свой театр ему в конечном итоге удалось сохранить. В это время он еще находился в Наньвэньцюане, соблюдая траур по брату.

Для семьи Тан удар оказался роковым. Свой театр сказов, бывший почти в руках, уплыл у них из-под носа. Они решили, что Баоцин где-то их обошел, и потому их театр прикрыли. Тан Сые с женой примчались в Наньвэньцюань, чтобы свести счеты с Баоцином, который все еще был нездоров.

Когда они ввалились в дом и разом заговорили, он, полузакрыв глаза, лежал в постели, подложив под спину подушку. Температура еще не спала, и не было сил слушать незваных гостей. Тан Сые, размахивая руками, устроил целый спектакль. Баоцин, бледный, глядел на них, грустно покачивая головой.

– Эх, – он с трудом выговаривал каждое слово. – Я больной человек. С тех пор как умер брат, я не вставал с постели. Как я мог навредить вам? Поставьте себя на мое место и подумайте. Брат скончался, дочь ушла от мужа, столько печальных дел, я думаю больше не заниматься искусством. Зачем мне еще с вами скандалить, чего делить?

Тан Сые, вытаращив глаза, смотрел на жену. Мясистое же лицо тетушки Тан таило злорадство под фальшивой улыбкой. Она глянула в сторону мужа и едва заметно кивнула головой, что служило сигналом к смене тактики.

Тан Сые тут же заговорил вкрадчивым, елейным голосом:

– Старый друг, если вы не будете выступать, как же быть остальным? Сяо Лю мечтает аккомпанировать вам на трехструнке. Целыми днями он только и думает об этом. Вы должны подумать о нем и моей дочери. Вы не можете хладнокровно смотреть, как они голодают.

– Есть еще и мы двое, – заголосила тетушка Тан. – Жить как-то надо. Денег больше нет, цены снова поднялись, вы не мажете бросить нас на произвол судьбы.

– Ладно. Когда я поправлюсь, я к вам зайду.

Тан Сые и тетушка вышли, повесив головы. Не успели они выйти за порог, как Баоцин заплакал. «Ты был прав, брат, – сказал он про себя, – такая у актеров несчастная судьба, не стоит ломаного гроша».

В сумерках он заметил Дафэн, которая с печальным

видом занималась домашними делами. Почему бы не решиться сменить профессию, найти более достойную работу? Подумать только, собственная дочь лишь из-за того, что отец – актер, попалась на удочку негодяю и была вышвырнута вон как сломанная игрушка. Человек не может так жить, слишком несправедливы эти нравы и обычаи. Тем не менее такова реальность, такова награда за его труд. Баоцин вздохнул. Он никогда не совершал сделок со своей совестью, всегда был осторожным и осмотрительным, всегда знал свое место, всегда мечтал создать свою школу и обучить группу настоящих исполнителей сказов. Теперь все было кончено. Все деньги ушли на похороны Тюфяка. Замужество дочери, его болезнь также потребовали больших затрат. Было истрачено все, до последнего гроша, включая последние сбережения. Стоимость жизни была настолько высока, что не работать означало голодать.

С такими мыслями Баоцин с трудом встал с постели, чувствуя, что ему стало лучше. Раз уж полегчало, нельзя сидеть сложа руки. Он уже мог стоять, ходить и принимать решения. Болеть больше нельзя. Через неделю он съездил в Чунцин и обнаружил, что все еще больше подорожало. Никто уже не мог прожить на одно только жалованье. Каждый стремился прихватить что-нибудь на стороне. Ничего бесплатно не делалось. Бойкий язык и улыбки Баоцину уже не помогали. Без солидных затрат дела не делались.

Народ понимал, что деньги ничего не стоили, и, как только они попадали в руки, их немедленно тратили. Никто не хотел делать сбережения.

Баоцин тоже изменился. Он всей душой и помыслами отдавался исполнению сказов, заботам по театру, но былое благодушие его покинуло. Как только выдавалась свободная минутка, он сразу же вспоминал смерть брата, считая, что принес ему несчастье. Тюфяк не хотел заниматься искусством, это он его заставил. Да еще несчастная, брошенная мужем дочь. С утра до вечера она, пасмурная, бродила без дела, когда же было совсем невмоготу, отправлялась к матери, но та постоянно была пьяна."