Бруно Травен - КОРАБЛЬ МЕРТВЫХ

–Как это возможно?! - воскликнул шкипер в раздражении.

–В таком случае я не могу принять этого человека, я бессилен помочь вам, - спокойно сказал консул, вычеркнул из книжки записанное имя и вернул Станиславу паспорт.

–Послушайте, - обернулся, выходя из комнаты, шкипер. - Послушайте, не можете ли сделать на этот раз исключение? Мне очень хотелось бы взять на корабль этого человека. Он прекрасный рулевой.

–Мне очень жаль, капитан. Но мои полномочия слишком ограничены. Я должен придерживаться инструкций. Я - только подчиненный.

Консул поднял плечи до самых ушей, а кисти его рук повисли, раскачиваясь под прямым углом у локтей. Это выглядело так, словно ему подрезали и ощипали крылья.

–Проклятые порядки, будь они прокляты, - крикнул в бешенстве шкипер, бросил сигару на пол, растоптал ее и с шумом захлопнул за собой дверь.

В коридоре стоял Станислав.

–Что мне делать с тобой, сынок? - сказал старый шкипер. - Мне очень хочется взять тебя с собой. Но теперь ты вообще не попадешь ни на один корабль - консул знает твое имя. Вот тебе два гульдена, повеселись сегодня вечером. А мне придется поискать себе другого рулевого.

Шкипер и прекрасный голландец исчезли.

Но Станиславу во что бы то ни стало надо было устроиться на корабль.

–«Честная профессия» хороша на время. Но не надолго. Какой-нибудь ящик или мешок, кому от него убыток? Это только утечка в крупном деле. Ящик может сломаться и при погрузке. Но и «честная профессия» в конце концов надоедает.

Я ничего не ответил Станиславу, и он продолжал:

–Да, скажу я тебе, страшно надоедает. У тебя всегда такое чувство будто ты сидишь на чужом кармане. Немного - ничего. Но потом появляется мерзкое ощущение. Хочется ведь и самому что-нибудь делать. Хочется видеть результаты своей работы. Видишь ли, Пиппип, стоять на руле в непогоду и держать курс… Это дело! Никакая «честная профессия» с ним не сравнится! Что и говорить, Пиппип, никогда не сравнится! Вот ты стоишь и стоишь, а коробка твоя хочет вывернуться и выскользнуть из курса. Но ты держишь ее на поводу… смотри: вот так.

Станислав схватил меня за пояс и попытался перевернуть, словно держал в руках рулевое колесо.

–Послушай-ка, ведь я не руль, пусти меня!

–А вот если ты удержишь судно в непогоду и оно не соскользнет у тебя ни на один вершок, то - я скажу тебе, Пиппип - хочется кричать от радости, что ты можешь держать на поводу этого великана, что он покорно подчиняется твоей воле, как кроткий ягненок. И когда потом первый офицер или даже шкипер, взглянув на компас, скажет: «Козловский - молодчина, умеет держать курс, чертовски чистая работа, я бы сам не сделал лучше!…» Да, Пиппип, сердце у тебя готово выпрыгнуть от радости, ты готов брыкаться, как молодой теленок. А «честная профессия» этого никогда не может дать. Правда, и там бывают приятные минуты, когда благополучно удастся хапнуть, и там смеешься подчас, но разве это такой смех? Это неискренний смех. Смеешься, а сам оглядываешься, не идет ли кто за спиной, не хотят ли тебя схватить.

–Я, правда, никогда еще не плавал на больших судах, а все больше на маленьких. И мне кажется, что ты прав, - сказал я. - Но и при окрашивании то же самое. Когда тебе удастся зеленый или синий кант и ты ни разу не поскользнулся и не разлил краски по борту, это доставляет тебе большое удовольствие.

Станислав помолчал некоторое время, сплюнул за борт, сунул в зубы новую сигару, которую купил за полчаса до этого у торговца, подплывшего к нам на лодке, и сказал:

–Ты, пожалуй, в душе смеешься надо мной. Таскать уголь, когда ты, в сущности, рулевой - и лучший рулевой, чем эти бандиты, - может быть, и позор. Но нет. В этом тоже есть свои маленькие радости. На такой коробке, как наша, все одинаково важно. Без угля кочегар не сможет развести паров, наша коробка станет и будет стоять, как заступ в глине. И я скажу тебе: сбросить в люк пятьсот лопат на десяти шагах расстояния и насыпать запасу столько, что кочегару негде повернуться, - это тоже не фунт изюму! Когда ты бросаешь лопату и смотришь на эту гору, которая выросла благодаря твоим усилиям, - ну разве сердце не смеется у тебя в груди от удовольствия? Иногда, честное слово, я готов облобызать эту гору при виде того, как она стоит такая высокая и смотрит на тебя удивленно, потому что ведь только недавно еще она была наверху в рундуке и вдруг очутилась здесь у котлов. Нет, с работой, со здоровой работой не сравнится самая лучшая «честная профессия».